Не панику, – кусок огурца застрял у него в горле, он бурно закашлялся и задохся, и Николка стал колотить его по спине.
– Правильно! – скрепил Карась, стукнув по столу. – К черту рядовым – устроим врачом.
– Завтра полезем все вместе, – бормотал пьяный Мышлаевский, – все вместе.
Вся Александровская императорская гимназия.
Ура!
– Сволочь он, – с ненавистью продолжал Турбин, – ведь он же сам не говорит на этом языке!
А? Я позавчера спрашиваю этого каналью, доктора Курицького, он, извольте ли видеть, разучился говорить по-русски с ноября прошлого года.
Был Курицкий, а стал Курицький...
Так вот спрашиваю: как по-украински «кот»?
Он отвечает «кит».
Спрашиваю: «А как кит?»
А он остановился, вытаращил глаза и молчит.
И теперь не кланяется.
Николка с треском захохотал и сказал: – Слова «кит» у них не может быть, потому что на Украине не водятся киты, а в России всего много. В Белом море киты есть...
– Мобилизация, – ядовито продолжал Турбин, – жалко, что вы не видели, что делалось вчера в участках.
Все валютчики знали о мобилизации за три дня до приказа.
Здорово?
И у каждого грыжа, у всех верхушка правого легкого, а у кого нет верхушки, просто пропал, словно сквозь землю провалился.
Ну, а это, братцы, признак грозный.
Если уж в кофейнях шепчутся перед мобилизацией, и ни один не идет – дело швах!
О, каналья, каналья! Да ведь если бы с апреля месяца он начал бы формирование офицерских корпусов, мы бы взяли теперь Москву.
Поймите, что здесь, в Городе, он набрал бы пятидесятитысячную армию, и какую армию!
Отборную, лучшую, потому что все юнкера, все студенты, гимназисты, офицеры, а их тысячи в Городе, все пошли бы с дорогою душой.
Не только Петлюры бы духу не было в Малороссии, но мы бы Троцкого прихлопнули в Москве, как муху.
Самый момент, ведь там, говорят, кошек жрут.
Он бы, сукин сын, Россию спас.
Турбин покрылся пятнами, и слова у него вылетали изо рта с тонкими брызгами слюны.
Глаза горели.
– Ты... ты... тебе бы, знаешь, не врачом, а министром быть обороны, право, – заговорил Карась.
Он иронически улыбался, но речь Турбина ему нравилась и зажигала его.
– Алексей на митинге незаменимый человек, оратор, – сказал Николка.
– Николка, я тебе два раза уже говорил, что ты никакой остряк, – ответил ему Турбин, – пей-ка лучше вино.
– Ты пойми, – заговорил Карась, – что немцы не позволили бы формировать армию, они боятся ее.
– Неправда! – тоненько выкликнул Турбин. – Нужно только иметь голову на плечах и всегда можно было бы столковаться с гетманом.
Нужно было бы немцам объяснить, что мы им не опасны.
Конечно, война нами проиграна!
У нас теперь другое, более страшное, чем война, чем немцы, чем все на свете. У нас – Троцкий.
Вот что нужно было сказать немцам: вам нужен сахар, хлеб? – Берите, лопайте, кормите солдат.
Подавитесь, но только помогите.
Дайте формироваться, ведь это вам же лучше, мы вам поможем удержать порядок на Украине, чтобы наши богоносцы не заболели московской болезнью.
И будь сейчас русская армия в Городе, мы бы железной стеной были отгорожены от Москвы.
А Петлюру... к-х... – Турбин яростно закашлялся.
– Стой! – Шервинский встал. – Погоди.
Я должен сказать в защиту гетмана.
Правда, ошибки были допущены, но план у гетмана был правильный.
О, он дипломат.
Край украинский... Впоследствии же гетман сделал бы именно так, как ты говоришь: русская армия, и никаких гвоздей.
Не угодно ли? – Шервинский торжественно указал куда-то рукой. – На Владимирской улице уже развеваются трехцветные флаги.
– Опоздали с флагами!
– Гм, да. Это верно.