– Пусть! Пусть! Пусть даже убит, – надломленно и хрипло крикнула она. – Все равно.
Я пью. Я пью.
– Ему никогда, никогда не простится его отречение на станции Дно.
Никогда.
Но все равно, мы теперь научены горьким опытом и знаем, что спасти Россию может только монархия.
Поэтому, если император мертв, да здравствует император! – Турбин крикнул и поднял стакан.
– Ур-ра!
Ур-ра!
Ур-ра-а!! – трижды в грохоте пронеслось по столовой.
Василиса вскочил внизу в холодном поту.
Со сна он завопил истошным голосом и разбудил Ванду Михайловну.
– Боже мой... бо... бо... – бормотала Ванда, цепляясь за его сорочку.
– Что же это такое?
Три часа ночи! – завопил, плача, Василиса, адресуясь к черному потолку. – Я жаловаться наконец буду!
Ванда захныкала.
И вдруг оба окаменели.
Сверху явственно, просачиваясь сквозь потолок, выплывала густая масляная волна и над ней главенствовал мощный, как колокол, звенящий баритон:
...си-ильный, де-ержавный царр-ствуй на славу...
Сердце у Василисы остановилось, и вспотели цыганским потом даже ноги.
Суконно шевеля языком, он забормотал:
– Нет... они, того, душевнобольные...
Ведь они нас под такую беду могут подвести, что не расхлебаешь.
Ведь гимн же запрещен!
Боже ты мой, что же они делают?
На улице-то, на улице слышно!!
Но Ванда уже свалилась как камень и опять заснула. Василиса же лег лишь тогда, когда последний аккорд расплылся наверху в смутном грохоте и вскрикиваньях.
– На Руси возможно только одно: вера православная, власть самодержавная! – покачиваясь, кричал Мышлаевский.
– Верно!
– Я... был на «Павле Первом»... неделю тому назад... – заплетаясь, бормотал Мышлаевский – и когда артист произнес эти слова, я не выдержал и крикнул:
«Верр-но!» – и что ж вы думаете, кругом зааплодировали.
И только какая-то сволочь в ярусе крикнула:
«Идиот!»
– Жи-ды, – мрачно крикнул опьяневший Карась.
Туман. Туман. Туман.
Тонк-танк... тонк-танк... Уже водку пить немыслимо, уже вино пить немыслимо, идет в душу и обратно возвращается.
В узком ущелье маленькой уборной, где лампа прыгала и плясала на потолке, как заколдованная, все мутилось и ходило ходуном.
Бледного, замученного Мышлаевского тяжко рвало.
Турбин, сам пьяный, страшный, с дергающейся щекой, со слипшимися на лбу волосами, поддерживал Мышлаевского.
– А-а...
Тот, наконец, со стоном откинулся от раковины, мучительно завел угасающие глаза и обвис на руках у Турбина, как вытряхнутый мешок.
– Ни-колка, – прозвучал в дыму и черных полосах чей-то голос, и только через несколько секунд Турбин понял, что этот голос его собственный. – Ни-колка! – повторил он.
Белая стенка уборной качнулась и превратилась в зеленую.
«Боже-е, боже-е, как тошно и противно.
Не буду, клянусь, никогда мешать водку с вином».
Никол...
– А-а, – хрипел Мышлаевский, оседая к полу.
Черная щель расширилась, и в ней появилась Николкина голова и шеврон.
– Никол... помоги, бери его.
Бери так, под руку.
– Ц... ц... ц... Эх, эх, – жалостливо качая головой, бормотал Николка и напрягался.