Полумертвое тело моталось, ноги, шаркая, разъезжались в разные стороны, как на нитке, висела убитая голова.
Тонк-танк. Часы ползли со стены и опять на нее садились.
Букетиками плясали цветики на чашках.
Лицо Елены горело пятнами, и прядь волос танцевала над правой бровью.
– Так.
Клади его.
– Хоть халат-то запахни ему.
Ведь неудобно, я тут.
Проклятые черти. Пить не умеете.
Витька!
Витька!
Что с тобой?
Вить...
– Брось.
Не поможет, Николушка, слушай.
В кабинете у меня... на полке склянка, написано Liquor ammonii, а угол оборван к чертям, видишь ли... нашатырным спиртом пахнет.
– Сейчас... сейчас...
Эх-эх. – И ты, доктор, хорош...
– Ну, ладно, ладно.
– Что?
Пульса нету?
– Нет, вздор, отойдет.
– Таз! Таз! – Таз извольте.
– А-а-а...
– Эх вы!
Резко бьет нашатырный отчаянный спирт.
Карась и Елена раскрывали рот Мышлаевскому.
Николка поддерживал его, и два раза Турбин лил ему в рот помутившуюся белую воду.
– А... хрр... у-ух... Тьф... фэ...
– Снегу, снегу...
– Господи боже мой.
Ведь это нужно ж так...
Мокрая тряпка лежала на лбу, с нее стекали на простыни капли, под тряпкой виднелись закатившиеся под набрякшие веки воспаленные белки глаз, и синеватые тени лежали у обострившегося носа.
С четверть часа, толкая друг друга локтями, суетясь, возились с побежденным офицером, пока он не открыл глаза и не прохрипел:
– Ах... пусти...
– Тэк-с, ну ладно, пусть здесь и спит.
Во всех комнатах загорелись огни, ходили, приготовляя постели.
– Леонид Юрьевич, вы тут ляжете, у Николки.
– Слушаюсь.
Шервинский, медно-красный, но бодрящийся, щелкнул шпорами и, поклонившись, показал пробор.
Белые руки Елены замелькали над подушками на диване.
– Не затрудняйтесь... я сам. – Отойдите вы.
Чего подушку за ухо тянете? Ваша помощь не нужна.
– Позвольте ручку поцеловать...
– По какому поводу?
– В благодарность за хлопоты.
– Обойдется пока...
Николка, ты у себя на кровати.
Ну, как он?
– Ничего, отошел, проспится.