Белым застелили два ложа и в комнате, предшествующей Николкиной. За двумя тесно сдвинутыми шкафами, полными книг.
Так и называлась комната в семье профессора – книжная.
И погасли огни, погасли в книжной, в Николкиной, в столовой. Сквозь узенькую щель, между полотнищами портьеры в столовую вылезла темно-красная полоска из спальни Елены.
Свет ее томил, поэтому на лампочку, стоящую на тумбе у кровати, надела она темно-красный театральный капор.
Когда-то в этом капоре Елена ездила в театр вечером, когда от рук и меха и губ пахло духами, а лицо было тонко и нежно напудрено и из коробки капора глядела Елена, как Лиза глядит из «Пиковой Дамы».
Но капор обветшал, быстро и странно, в один последний год, и сборки осеклись и потускнели, и потерлись ленты.
Как Лиза «Пиковой Дамы», рыжеватая Елена, свесив руки на колени, сидела на приготовленной кровати в капоте.
Ноги ее были босы, погружены в старенькую, вытертую медвежью шкуру.
Недолговечный хмель ушел совсем, и черная, громадная печаль одевала Еленину голову, как капор.
Из соседней комнаты, глухо, сквозь дверь, задвинутую шкафом, доносился тонкий свист Николки и жизненный, бодрый храп Шервинского.
Из книжной молчание мертвенного Мышлаевского и Карася.
Елена была одна и поэтому не сдерживала себя и беседовала то вполголоса, то молча, едва шевеля губами, с капором, налитым светом, и с черными двумя пятнами окон.
– Уехал...
Она пробормотала, сощурила сухие глаза и задумалась.
Мысли ее были непонятны ей самой.
Уехал, и в такую минуту.
Но позвольте, он очень резонный человек и очень хорошо сделал, что уехал...
Ведь это же к лучшему...
– Но в такую минуту... – бормотала Елена и глубоко вздохнула.
– Что за такой человек? – Как будто бы она его полюбила и даже привязалась к нему.
И вот сейчас чрезвычайная тоска в одиночестве комнаты, у этих окон, которые сегодня кажутся гробовыми.
Но ни сейчас, ни все время – полтора года, – что прожила с этим человеком, и не было в душе самого главного, без чего не может существовать ни в коем случае даже такой блестящий брак между красивой, рыжей, золотой Еленой и генерального штаба карьеристом, брак с капорами, с духами, со шпорами, и облегченный, без детей.
Брак с генерально-штабным, осторожным прибалтийским человеком.
И что это за человек?
Чего же это такого нет главного, без чего пуста моя душа?
– Знаю я, знаю, – сама сказала себе Елена, – уважения нет.
Знаешь, Сережа, нет у меня к тебе уважения, – значительно сказала она красному капору и подняла палец.
И сама ужаснувшись тому, что сказала, ужаснулась своему одиночеству, захотела, чтобы он тут был сию минуту. Без уважения, без этого главного, но чтобы был в эту трудную минуту здесь.
Уехал.
И братья поцеловались.
Неужели же так нужно?
Хотя позволь-ка, что ж я говорю?
А что бы они сделали?
Удерживать его?
Да ни за что.
Да пусть лучше в такую трудную минуту его и нет, и не надо, но только не удерживать.
Да ни за что.
Пусть едет.
Поцеловаться-то они поцеловались, но ведь в глубине души они его ненавидят.
Ей-богу.
Так вот все лжешь себе, лжешь, а как задумаешься, – все ясно – ненавидят.
Николка, тот еще добрее, а вот старший...
Хотя нет.
Алеша тоже добрый, но как-то он больше ненавидит.
Господи, что же это я думаю?
Сережа, что это я о тебе думаю?
А вдруг отрежут...
Он там останется, я здесь...
– Мой муж, – сказала она, вздохнувши, и начала расстегивать капотик. – Мой муж...
Капор с интересом слушал, и щеки его осветились жирным красным светом. Спрашивал: