"Недаром помнит вся Россия Про день Бородина."
Печатными буквами, рукою Николки:
"Я таки приказываю посторонних вещей на печке не писать под угрозой расстрела всякого товарища с лишением прав.
Комиссар Подольского райкома. Дамский, мужской и женский портной Абрам Пружинер,
1918 года, 30-го января."
Пышут жаром разрисованные изразцы, черные часы ходят, как тридцать лет назад: тонк-танк.
Старший Турбин, бритый, светловолосый, постаревший и мрачный с 25 октября 1917 года, во френче с громадными карманами, в синих рейтузах и мягких новых туфлях, в любимой позе – в кресле с ногами.
У ног его на скамеечке Николка с вихром, вытянув ноги почти до буфета, – столовая маленькая. Ноги в сапогах с пряжками.
Николкина подруга, гитара, нежно и глухо: трень... Неопределенно трень... потому что пока что, видите ли, ничего еще толком не известно.
Тревожно в Городе, туманно, плохо...
На плечах у Николки унтер-офицерские погоны с белыми нашивками, а на левом рукаве остроуглый трехцветный шеврон. (Дружина первая, пехотная, третий ее отдел.
Формируется четвертый день, ввиду начинающихся событий.)
Но, несмотря на все эти события, в столовой, в сущности говоря, прекрасно.
Жарко, уютно, кремовые шторы задернуты. И жар согревает братьев, рождает истому.
Старший бросает книгу, тянется.
– А ну-ка, сыграй
«Съемки»...
Трень-та-там... Трень-та-там...
Сапоги фасонные,
Бескозырки тонные,
То юнкера-инженеры идут!
Старший начинает подпевать.
Глаза мрачны, но в них зажигается огонек, в жилах – жар.
Но тихонько, господа, тихонько, тихонечко.
Здравствуйте, дачники, Здравствуйте, дачницы...
Гитара идет маршем, со струн сыплет рота, инженеры идут – ать, ать!
Николкины глаза вспоминают: Училище. Облупленные александровские колонны, пушки.
Ползут юнкера на животиках от окна к окну, отстреливаются.
Пулеметы в окнах.
Туча солдат осадила училище, ну, форменная туча.
Что поделаешь.
Испугался генерал Богородицкий и сдался, сдался с юнкерами.
Па-а-зор...
Здравствуйте, дачницы, Здравствуйте, дачники, Съемки у нас уж давно начались.
Туманятся Николкины глаза.
Столбы зноя над червонными украинскими полями.
В пыли идут пылью пудренные юнкерские роты. Было, было все это и вот не стало.
Позор.
Чепуха.
Елена раздвинула портьеру, и в черном просвете показалась ее рыжеватая голова.
Братьям послала взгляд мягкий, а на часы очень и очень тревожный.
Оно и понятно. Где же, в самом деле, Тальберг?
Волнуется сестра.
Хотела, чтобы это скрыть, подпеть братьям, но вдруг остановилась и подняла палец.
– Погодите.
Слышите?
Оборвала рота шаг на всех семи струнах: сто-ой!
Все трое прислушались и убедились – пушки.
Тяжело, далеко и глухо.
Вот еще раз: бу-у...