Много лиц мелькало вокруг полковника, мелькали золотые пушечные погоны, громоздился желтый ящик с телефонными трубками и проволоками, а рядом с картонками грудами лежали, похожие на банки с консервами, ручные бомбы с деревянными рукоятками и несколько кругов пулеметных лент.
Ножная швейная машина стояла под левым локтем г-на полковника, а у правой ноги высовывал свое рыльце пулемет.
В глубине и полутьме, за занавесом на блестящем пруте, чей-то голос надрывался, очевидно, в телефон:
«Да... да... говорю.
Говорю: да, да.
Да, я говорю».
Бррынь-ынь... – проделал звоночек...
Пи-у, – спела мягкая птичка где-то в яме, и оттуда молодой басок забормотал:
– Дивизион... слушаю... да... да.
– Я слушаю вас, – сказал полковник Карасю.
– Разрешите представить вам, господин полковник, поручика Виктора Мышлаевского и доктора Турбина.
Поручик Мышлаевский находится сейчас во второй пехотной дружине, в качестве рядового, и желал бы перевестись во вверенный вам дивизион по специальности.
Доктор Турбин просит о назначении его в качестве врача дивизиона.
Проговорив все это, Карась отнял руку от козырька, а Мышлаевский козырнул.
«Черт... надо будет форму скорее одеть», – досадливо подумал Турбин, чувствуя себя неприятно без шапки, в качестве какого-то оболтуса в черном пальто с барашковым воротником.
Глаза полковника бегло скользнули по доктору и переехали на шинель и лицо Мышлаевского.
– Так, – сказал он, – это даже хорошо.
Вы где, поручик, служили?
– В тяжелом Nдивизионе, господин полковник, – ответил Мышлаевский, указывая таким образом свое положение во время германской войны.
– В тяжелом?
Это совсем хорошо.
Черт их знает: артиллерийских офицеров запихнули чего-то в пехоту.
Путаница.
– Никак нет, господин полковник, – ответил Мышлаевский, прочищая легоньким кашлем непокорный голос, – это я сам добровольно попросился ввиду того, что спешно требовалось выступить под Пост-Волынский.
Но теперь, когда дружина укомплектована в достаточной мере...
– В высшей степени одобряю... хорошо, – сказал полковник и, действительно, в высшей степени одобрительно посмотрел в глаза Мышлаевскому. – Рад познакомиться...
Итак... ах, да, доктор?
И вы желаете к нам?
Гм...
Турбин молча склонил голову, чтобы не отвечать «так точно» в своем барашковом воротнике.
– Гм... – полковник глянул в окно, – знаете, это мысль, конечно, хорошая. Тем более, что на днях возможно...
Тэк-с... – он вдруг приостановился, чуть прищурил глазки и заговорил, понизив голос: – Только... как бы это выразиться...
Тут, видите ли, доктор, один вопрос...
Социальные теории и... гм... вы социалист?
Не правда ли? Как все интеллигентные люди? – Глазки полковника скользнули в сторону, а вся его фигура, губы и сладкий голос выразили живейшее желание, чтобы доктор Турбин оказался именно социалистом, а не кем-нибудь иным. – Дивизион у нас так и называется – студенческий, – полковник задушевно улыбнулся, не показывая глаз. – Конечно, несколько сентиментально, но я сам, знаете ли, университетский.
Турбин крайне разочаровался и удивился.
«Черт... Как же Карась говорил?..»
Карася он почувствовал в этот момент где-то у правого своего плеча и, не глядя, понял, что тот напряженно желает что-то дать ему понять, но что именно – узнать нельзя.
– Я, – вдруг бухнул Турбин, дернув щекой, – к сожалению, не социалист, а... монархист.
И даже, должен сказать, не могу выносить самого слова «социалист».
А из всех социалистов больше всех ненавижу Александра Федоровича Керенского. Какой-то звук вылетел изо рта у Карася сзади, за правым плечом Турбина. «Обидно расставаться с Карасем и Витей, – подумал Турбин, – но шут его возьми, этот социальный дивизион».
Глазки полковника мгновенно вынырнули на лице, и в них мелькнула какая-то искра и блеск.
Рукой он взмахнул, как будто желая вежливенько закрыть рот Турбину, и заговорил:
– Это печально.
Гм... очень печально...
Завоевания революции и прочее...
У меня приказ сверху: избегать укомплектования монархическими элементами, ввиду того, что население... необходима, видите ли, сдержанность.
Кроме того, гетман, с которым мы в непосредственной и теснейшей связи, как вам известно... печально... печально...
Голос полковника при этом не только не выражал никакой печали, но, наоборот, звучал очень радостно, и глазки находились в совершеннейшем противоречии с тем, что он говорил.
«Ага-а? – многозначительно подумал Турбин, – дурак я... а полковник этот не глуп.