– Точно так, господин полковник, я виноват.
– Ну-с, и отлично.
Не будем же терять времени, чтобы их не расхолаживать.
Словом, все на завтра. Завтра яснее будет видно.
Во всяком случае, скажу заранее: на орудия – внимания ноль, имейте в виду – лошадей не будет и снарядов тоже.
Стало быть, завтра с утра стрельба из винтовок, стрельба и стрельба.
Сделайте мне так, чтобы дивизион завтра к полудню стрелял, как призовой полк.
И всем опытным юнкерам – гранаты.
Понятно?
Мрачнейшие тени легли на Студзинского. Он напряженно слушал.
– Господин полковник, разрешите спросить?
– Знаю-с, что вы хотите спросить. Можете не спрашивать.
Я сам вам отвечу – погано-с, бывает хуже, но редко.
Теперь понятно?
– Точно так!
– Ну, так вот-с, – Малышев очень понизил голос, – понятно, что мне не хочется остаться в этом каменном мешке на подозрительную ночь и, чего доброго, угробить двести ребят, из которых сто двадцать даже не умеют стрелять!
Студзинский молчал.
– Ну так вот-с.
А об остальном вечером.
Все успеем.
Валите к дивизиону.
И они вошли в зал.
– Смир-р-р-р-но! Га-сааа офицеры! – прокричал Студзинский.
– Здравствуйте, артиллеристы!
Студзинский из-за спины Малышева, как беспокойный режиссер, взмахнул рукой, и серая колючая стена рявкнула так, что дрогнули стекла. – Здра...рра...жла...гсин... полковник...
Малышев весело оглядел ряды, отнял руку от козырька и заговорил:
– Бесподобно...
Артиллеристы! Слов тратить не буду, говорить не умею, потому что на митингах не выступал, и потому скажу коротко.
Будем мы бить Петлюру, сукина сына, и, будьте покойны, побьем.
Среди вас владимировцы, константиновцы, алексеевцы, орлы их ни разу еще не видали от них сраму.
А многие из вас воспитанники этой знаменитой гимназии.
Старые ее стены смотрят на вас. И я надеюсь, что вы не заставите краснеть за вас.
Артиллеристы мортирного дивизиона!
Отстоим Город великий в часы осады бандитом.
Если мы обкатим этого милого президента шестью дюймами, небо ему покажется не более, чем его собственные подштанники, мать его душу через семь гробов!!!
– Га...а-а... Га-а... – ответила колючая гуща, подавленная бойкостью выражений господина полковника.
– Постарайтесь, артиллеристы!
Студзинский опять, как режиссер из-за кулис, испуганно взмахнул рукой, и опять громада обрушила пласты пыли своим воплем, повторенным громовым эхом: Ррр...Ррррр...Стра...Рррррр!!!
Через десять минут в актовом зале, как на Бородинском поле, стали сотни ружей в козлах.
Двое часовых зачернели на концах поросшей штыками паркетной пыльной равнины.
Где-то в отдалении, внизу, стучали и перекатывались шаги торопливо расходившихся, согласно приказу, новоявленных артиллеристов.
В коридорах что-то ковано гремело и стучало, и слышались офицерские выкрики – Студзинский сам разводил караулы.
Затем неожиданно в коридорах запела труба.
В ее рваных, застоявшихся звуках, летящих по всей гимназии, грозность была надломлена, а слышна явственная тревога и фальшь.
В коридоре над пролетом, окаймленном двумя рамками лестницы в вестибюль, стоял юнкер и раздувал щеки.
Георгиевские потертые ленты свешивались с тусклой медной трубы.
Мышлаевский, растопырив ноги циркулем, стоял перед трубачом и учил, и пробовал его.
– Не доносите... Теперь так, так.
Раздуйте ее, раздуйте.
Залежалась, матушка.