А ну-ка, тревогу.
«Та-та-там-та-там», – пел трубач, наводя ужас и тоску на крыс.
Сумерки резко ползли в двусветный зал. Перед полем в козлах остались Малышев и Турбин.
Малышев как-то хмуро глянул на врача, но сейчас же устроил на лице приветливую улыбку.
– Ну-с, доктор, у вас как?
Санитарная часть в порядке?
– Точно так, господин полковник.
– Вы, доктор, можете отправляться домой.
И фельдшеров отпустите. И таким образом: фельдшера пусть явятся завтра в семь часов утра, вместе с остальными...
А вы... (Малышев подумал, прищурился.) Вас попрошу прибыть сюда завтра в два часа дня.
До тех пор вы свободны. (Малышев опять подумал.) И вот что-с: погоны можете пока не надевать. (Малышев помялся.) В наши планы не входит особенно привлекать к себе внимание.
Одним словом, завтра прошу в два часа сюда.
– Слушаю-с, господин полковник.
Турбин потоптался на месте.
Малышев вынул портсигар и предложил ему папиросу. Турбин в ответ зажег спичку.
Загорелись две красные звездочки, и тут же сразу стало ясно, что значительно потемнело.
Малышев беспокойно глянул вверх, где смутно белели дуговые шары, потом вышел в коридор.
– Поручик Мышлаевский. Пожалуйте сюда.
Вот что-с: поручаю вам электрическое освещение здания полностью.
Потрудитесь в кратчайший срок осветить.
Будьте любезны овладеть им настолько, чтобы в любое мгновение вы могли его всюду не только зажечь, но и потушить.
И ответственность за освещение целиком ваша.
Мышлаевский козырнул, круто повернулся.
Трубач пискнул и прекратил.
Мышлаевский, бренча шпорами – топы-топы-топы, – покатился по парадной лестнице с такой быстротой, словно поехал на коньках.
Через минуту откуда-то снизу раздались его громовые удары кулаками куда-то и командные вопли.
И в ответ им, в парадном подъезде, куда вел широченный двускатный вестибюль, дав слабый отблеск на портрет Александра, вспыхнул свет.
Малышев от удовольствия даже приоткрыл рот и обратился к Турбину:
– Нет, черт возьми...
Это действительно офицер.
Видали?
А снизу на лестнице показалась фигурка и медленно полезла по ступеням вверх.
Когда она повернула на первой площадке, и Малышев и Турбин, свесившись с перил, разглядели ее.
Фигурка шла на разъезжающихся больных ногах и трясла белой головой. На фигурке была широкая двубортная куртка с серебряными пуговицами и цветными зелеными петлицами.
В прыгающих руках у фигурки торчал огромный ключ.
Мышлаевский поднимался сзади и изредка покрикивал:
– Живее, живее, старикан!
Что ползешь, как вошь по струне?
– Ваше... ваше... – шамкал и шаркал тихонько старик.
Из мглы на площадке вынырнул Карась, за ним другой, высокий офицер, потом два юнкера и, наконец, вострорылый пулемет.
Фигурка метнулась в ужасе, согнулась, согнулась и в пояс поклонилась пулемету.
– Ваше высокоблагородие, – бормотала она.
Наверху фигурка трясущимися руками, тычась в полутьме, открыла продолговатый ящик на стене, и белое пятно глянуло из него.
Старик сунул руку куда-то, щелкнул, и мгновенно залило верхнюю площадь вестибюля, вход в актовый зал и коридор.
Тьма свернулась и убежала в его концы.
Мышлаевский овладел ключом моментально, и, просунув руку в ящик, начал играть, щелкая черными ручками.
Свет, ослепительный до того, что даже отливал в розовое, то загорался, то исчезал.
Вспыхнули шары в зале и погасли.
Неожиданно загорелись два шара по концам коридора, и тьма, кувыркнувшись, улизнула совсем.
– Как? эй! – кричал Мышлаевский.