Гул шагов?..
Разве ты, ты, Александр, спасешь Бородинскими полками гибнущий дом?
Оживи, сведи их с полотна!
Они побили бы Петлюру.
Ноги Турбина понесли его вниз сами собой.
«Максим»! – хотелось ему крикнуть, потом он стал останавливаться и совсем остановился.
Представил себе Максима внизу, в подвальной квартирке, где жили сторожа. Наверное, трясется у печки, все забыл и еще будет плакать. А тут и так тоски по самое горло.
Плюнуть надо на все это.
Довольно сентиментальничать.
Просентиментальничали свою жизнь.
Довольно.
И все-таки, когда Турбин отпустил фельдшеров, он оказался в пустом сумеречном классе.
Угольными пятнами глядели со стен доски. И парты стояли рядами.
Он не удержался, поднял крышку и присел.
Трудно, тяжело, неудобно.
Как близка черная доска.
Да, клянусь, клянусь, тот самый класс или соседний, потому что вон из окна тот самый вид на Город.
Вон черная умершая громада университета. Стрела бульвара в белых огнях, коробки домов, провалы тьмы, стены, высь небес...
А в окнах настоящая опера «Ночь под рождество», снег и огонечки, дрожат и мерцают...
«Желал бы я знать, почему стреляют в Святошине?»
И безобидно, и далеко, пушки, как в вату, бу-у, бу-у...
– Довольно.
Турбин опустил крышку парты, вышел в коридор и мимо караулов ушел через вестибюль на улицу.
В парадном подъезде стоял пулемет.
Прохожих на улице было мало, и шел крупный снег.
Господин полковник провел хлопотливую ночь. Много рейсов совершил он между гимназией и находящейся в двух шагах от нее мадам Анжу.
К полуночи машина хорошо работала и полным ходом.
В гимназии, тихонько шипя, изливали розовый свет калильные фонари в шарах.
Зал значительно потеплел, потому что весь вечер и всю ночь бушевало пламя в старинных печах в библиотечных приделах зала.
Юнкера, под командою Мышлаевского, «Отечественными записками» и «Библиотекой для чтения» за 1863 год разожгли белые печи и потом всю ночь непрерывно, гремя топорами, старыми партами топили их.
Судзинский и Мышлаевский, приняв по два стакана спирта (господин полковник сдержал свое обещание и доставил его в количестве достаточном, чтобы согреться, именно – полведра), сменяясь, спали по два часа вповалку с юнкерами, на шинелях у печек, и багровые огни и тени играли на их лицах.
Потом вставали, всю ночь ходили от караула к караулу, проверяя посты. И Карась с юнкерами-пулеметчиками дежурил у выходов в сад.
И в бараньих тулупах, сменяясь каждый час, стояли четверо юнкеров у толстомордых мортир.
У мадам Анжу печка раскалилась, как черт, в трубах звенело и несло, один из юнкеров стоял на часах у двери, не спуская глаз с мотоциклетки у подъезда, и пять юнкеров мертво спали в магазине, расстелив шинели.
К часу ночи господин полковник окончательно обосновался у мадам Анжу, зевал, но еще не ложился, все время беседуя с кем-то по телефону.
А в два часа ночи, свистя, подъехала мотоциклетка, и из нее вылез военный человек в серой шинели.
– Пропустить.
Это ко мне.
Человек доставил полковнику объемистый узел в простыне, перевязанный крест-накрест веревкою.
Господин полковник собственноручно запрятал его в маленькую каморочку, находящуюся в приделе магазина, и запер ее на висячий замок.
Серый человек покатил на мотоциклетке обратно, а господин полковник перешел на галерею и там, разложив шинель и положив под голову груду лоскутов, лег и, приказав дежурному юнкеру разбудить себя ровно в шесть с половиной, заснул.
7
Глубокою ночью угольная тьма залегла на террасах лучшего места в мире – Владимирской горки. Кирпичные дорожки и аллеи были скрыты под нескончаемым пухлым пластом нетронутого снега.
Ни одна душа в Городе, ни одна нога не беспокоила зимою многоэтажного массива.
Кто пойдет на Горку ночью, да еще в такое время? Да страшно там просто! И храбрый человек не пойдет.
Да и делать там нечего. Одно всего освещенное место: стоит на страшном тяжелом постаменте уже сто лет чугунный черный Владимир и держит в руке, стоймя, трехсаженный крест.
Каждый вечер, лишь окутают сумерки обвалы, скаты и террасы, зажигается крест и горит всю ночь.
И далеко виден, верст за сорок виден в черных далях, ведущих к Москве.
Но тут освещает немного, падает, задев зелено-черный бок постамента, бледный электрический свет, вырывает из тьмы балюстраду и кусок решетки, окаймляющей среднюю террасу Больше ничего.
А уж дальше, дальше!..