В семь часов на Бородинском поле, освещенном розоватыми шарами, стояла, пожимаясь от предрассветного холода, гудя и ворча говором, та же растянутая гусеница, что поднималась по лестнице к портрету Александра.
Штабс-капитан Студзинский стоял поодаль ее в группе офицеров и молчал.
Странное дело, в глазах его был тот же косоватый отблеск тревоги, как и у полковника Малышева, начиная с четырех часов утра.
Но всякий, кто увидал бы и полковника и штабс-капитана в эту знаменитую ночь, мог бы сразу и уверенно сказать, в чем разница: у Студзинского в глазах – тревога предчувствия, а у Малышева в глазах тревога определенная, когда все уже совершенно ясно, понятно и погано.
У Студзинского из-за обшлага его шинели торчал длинный список артиллеристов дивизиона.
Студзинский только что произвел перекличку и убедился, что двадцати человек не хватает.
Поэтому список носил на себе след резкого движения штабс-капитанских пальцев: он был скомкан.
В похолодевшем зале вились дымки – в офицерской группе курили.
Минута в минуту, в семь часов перед строем появился полковник Малышев, и, как предыдущим днем, его встретил приветственный грохот в зале.
Господин полковник, как и в предыдущий день, был опоясан серебряной шашкой, но в силу каких-то причин тысяча огней уже не играла на серебряной резьбе.
На правом бедре у полковника покоился револьвер в кобуре, и означенная кобура, вероятно, вследствие несвойственной полковнику Малышеву рассеянности, была расстегнута.
Полковник выступил перед дивизионом, левую руку в перчатке положил на эфес шашки, а правую без перчатки нежно наложил на кобуру и произнес следующие слова:
– Приказываю господам офицерам и артиллеристам мортирного дивизиона слушать внимательно то, что я им скажу!
За ночь в нашем положении, в положении армии, и я бы сказал, в государственном положении на Украине произошли резкие и внезапные изменения.
Поэтому я объявляю вам, что дивизион распущен!
Предлагаю каждому из вас, сняв с себя всякие знаки отличия и захватив здесь в цейхгаузе все, что каждый из вас пожелает и что он может унести на себе, разойтись по домам, скрыться в них, ничем себя не проявлять и ожидать нового вызова от меня!
Он помолчал и этим как будто бы еще больше подчеркнул ту абсолютно полную тишину, что была в зале.
Даже фонари перестали шипеть.
Все взоры артиллеристов и офицерской группы сосредоточились на одной точке в зале, именно на подстриженных усах господина полковника.
Он заговорил вновь:
– Этот вызов последует с моей стороны немедленно, лишь произойдет какое-либо изменение в положении.
Но должен вам сказать, что надежд на него мало...
Сейчас мне самому еще неизвестно, как сложится обстановка, но я думаю, что лучшее, на что может рассчитывать каждый... э... (полковник вдруг выкрикнул следующее слово) лучший! из вас – это быть отправленным на Дон.
Итак: приказываю всему дивизиону, за исключением господ офицеров и тех юнкеров, которые сегодня ночью несли караулы, немедленно разойтись по домам!
– А?!
А?!
Га, га, га! – прошелестело по всей громаде, и штыки в ней как-то осели.
Замелькали растерянные лица, и как будто где-то в шеренгах мелькнуло несколько обрадованных глаз...
Из офицерской группы выделился штабс-капитан Студзинский, как-то иссиня-бледноватый, косящий глазами, сделал несколько шагов по направлению к полковнику Малышеву, затем оглянулся на офицеров.
Мышлаевский смотрел не на него, а все туда же, на усы полковника Малышева, причем вид у него был такой, словно он хочет, по своему обыкновению, выругаться скверными матерными словами.
Карась нелепо подбоченился и заморгал глазами.
А в отдельной группочке молодых прапорщиков вдруг прошелестело неуместное разрушительное слово «арест»!..
– Что такое? Как? – где-то баском послышалось в шеренге среди юнкеров.
– Арест!..
– Измена!!
Студзинский неожиданно и вдохновенно глянул на светящийся шар над головой, вдруг скосил глаза на ручку кобуры и крикнул:
– Эй, первый взвод!
Передняя шеренга с краю сломалась, серые фигуры выделились из нее, и произошла странная суета.
– Господин полковник! – совершенно сиплым голосом сказал Студзинский. – Вы арестованы.
– Арестовать его!! – вдруг истерически звонко выкрикнул один из прапорщиков и двинулся к полковнику.
– Постойте, господа! – крикнул медленно, но прочно соображающий Карась.
Мышлаевский проворно выскочил из группы, ухватил экспансивного прапорщика за рукав шинели и отдернул его назад.
– Пустите меня, господин поручик! – злобно дернув ртом, выкрикнул прапорщик.
– Тише! – прокричал чрезвычайно уверенный голос господина полковника.
Правда, и ртом он дергал не хуже самого прапорщика, правда, и лицо его пошло красными пятнами, но в глазах у него было уверенности больше, чем у всей офицерской группы.
И все остановились.
– Тише! – повторил полковник. – Приказываю вам стать на места и слушать!
Воцарилось молчание, и у Мышлаевского резко насторожился взор.
Было похоже, что какая-то мысль уже проскочила в его голове, и он ждал уже от господина полковника вещей важных и еще более интересных, чем те, которые тот уже сообщил.
– Да, да, – заговорил полковник, дергая щекой, – да, да... Хорош бы я был, если бы пошел в бой с таким составом, который мне послал господь бог.