В окнах было сине, а на дворе уже беловато, и вставал и расходился туман.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ 8
Да, был виден туман.
Игольчатый мороз, косматые лапы, безлунный, темный, а потом предрассветный снег, за Городом в далях маковки синих, усеянных сусальными звездами церквей и не потухающий до рассвета, приходящего с московского берега Днепра, в бездонной высоте над городом Владимирский крест.
К утру он потух. И потухли огни над землей.
Но день особенно не разгорался, обещал быть серым, с непроницаемой завесой не очень высоко над Украиной.
Полковник Козырь-Лешко проснулся в пятнадцати верстах от Города именно на рассвете, когда кисленький парный светик пролез в подслеповатое оконце хаты в деревне Попелюхе.
Пробуждение Козыря совпало со словом:
– Диспозиция.
Первоначально ему показалось, что он увидел его в очень теплом сне и даже хотел отстранить рукой, как холодное слово.
Но слово распухло, влезло в хату вместе с отвратительными красными прыщами на лице ординарца и смятым конвертом.
Из сумки со слюдой и сеткой Козырь вытащил под оконцем карту, нашел на ней деревню Борхуны, за Борхунами нашел Белый Гай, проверил ногтем рогулю дорог, усеянную, словно мухами, точками кустарников по бокам, а затем и огромное черное пятно – Город.
Воняло махоркой от владельца красных прыщей, полагавшего, что курить можно и при Козыре и от этого война ничуть не пострадает, и крепким второсортным табаком, который курил сам Козырь.
Козырю сию минуту предстояло воевать.
Он отнесся к этому бодро, широко зевнул и забренчал сложной сбруей, перекидывая ремни через плечи.
Спал он в шинели эту ночь, даже не снимая шпор.
Баба завертелась с кринкой молока.
Никогда Козырь молока не пил и сейчас не стал.
Откуда-то приползли ребята.
И один из них, самый маленький, полз по лавке совершенно голым задом, подбираясь к Козыреву маузеру. И не добрался, потому что Козырь маузер пристроил на себя.
Всю свою жизнь до 1914 года Козырь был сельским учителем.
В четырнадцатом году попал на войну в драгунский полк и к 1917 году был произведен в офицеры.
А рассвет четырнадцатого декабря восемнадцатого года под оконцем застал Козыря полковником петлюровской армии, и никто в мире (и менее всего сам Козырь) не мог бы сказать, как это случилось.
А произошло это потому, что война для него, Козыря, была призванием, а учительство лишь долгой и крупной ошибкой.
Так, впрочем, чаще всего и бывает в нашей жизни.
Целых лет двадцать человек занимается каким-нибудь делом, например, читает римское право, а на двадцать первом – вдруг оказывается, что римское право ни при чем, что он даже не понимает его и не любит, а на самом деле он тонкий садовод и горит любовью к цветам.
Происходит это, надо полагать, от несовершенства нашего социального строя, при котором люди сплошь и рядом попадают на свое место только к концу жизни.
Козырь попал к сорока пяти годам.
А до тех пор был плохим учителем, жестоким и скучным.
– А ну-те, скажить хлопцам, щоб выбирались с хат, тай по коням, – произнес Козырь и перетянул хрустнувший ремень на животе.
Курились белые хатки в деревне Попелюхе, и выезжал строй полковника Козыря сабелюк на четыреста.
В рядах над строем курилась махорка, и нервно ходил под Козырем гнедой пятивершковый жеребец. Скрипели дровни обоза, на полверсты тянулись за полком.
Полк качался в седлах, и тотчас же за Попелюхой развернулся в голове конной колонны двухцветный прапор – плат голубой, плат желтый, на древке.
Козырь чаю не терпел и всему на свете предпочитал утром глоток водки.
Царскую водку любил. Не было ее четыре года, а при гетманщине появилась на всей Украине.
Прошла водка из серой баклажки по жилам Козыря веселым пламенем.
Прошла водка и по рядам из манерок, взятых еще со склада в Белой Церкви, и лишь прошла, ударила в голове колонны трехрядная итальянка и запел фальцет: Гай за гаем, гаем, Гаем зелененьким... А в пятом ряду рванули басы: Там орала дивчиненька Воликом черненьким... Орала... орала, Не вмила гукаты. Тай наняла казаченька На скрипочке граты. – Фью... ах! Ах, тах, тах!.. – засвистал и защелкал веселым соловьем всадник у прапора.
Закачались пики, и тряслись черные шлыки гробового цвета с позументом и гробовыми кистями.
Хрустел снег под тысячью кованых копыт.
Ударил радостный торбан.
– Так его!
Не журись, хлопцы, – одобрительно сказал Козырь.
И завился винтом соловей по снежным украинским полям.
Прошли Белый Гай, раздернулась завеса тумана, и по всем дорогам зачернело, зашевелилось, захрустело.
У Гая на скрещении дорог пропустили вперед себя тысячи с полторы людей в рядах пехоты.
Были эти люди одеты в передних шеренгах в синие одинакие жупаны добротного германского сукна, были тоньше лицами, подвижнее, умело несли винтовки – галичане.
А в задних рядах шли одетые в длинные до пят больничные халаты, подпоясанные желтыми сыромятными ремнями.
И на головах у всех колыхались германские разлапанные шлемы поверх папах. Кованые боты уминали снег.
От силы начали чернеть белые пути к Городу.
– Слава! – кричала проходящая пехота желто-блакитному прапору.