– Валенки, – монотонно ответил Най и, скосив глаза к носу, посмотрел туда, где находились носки его сапог.
– Как? – не понял генерал и удивленно уставился на полковника.
– Валенки сию минуту давайте.
– Что такое?
Как? – генерал выпучил глаза до предела.
Най повернулся к двери, приоткрыл ее и крикнул в теплый коридор особняка:
– Эй, взвод!
Генерал побледнел серенькой бледностью, переметнул взгляд с лица Ная на трубку телефона, оттуда на икону божьей матери в углу, а затем опять на лицо Ная.
В коридоре загремело, застучало, и красные околыши алексеевских юнкерских бескозырок и черные штыки замелькали в дверях.
Генерал стал приподниматься с пухлого кресла.
– Я впервые слышу такую вещь... Это бунт...
– Пишите тгебование, ваше пгевосходительство, – сказал Най, – нам некогда, нам чегез час выходить.
Непгиятель, говогят, под самым гогодом.
– Как?.. Что это?..
– Живей, – сказал Най каким-то похоронным голосом.
Генерал, вдавив голову в плечи, выпучив глаза, вытянул из-под женщины бумагу и прыгающей ручкой нацарапал в углу, брызнув чернилами:
«Выдать».
Най взял бумагу, сунул ее за обшлаг рукава и сказал юнкерам, наследившим на ковре:
– Ггузите валенки.
Живо.
Юнкера, стуча и гремя, стали выходить, а Най задержался.
Генерал, багровея, сказал ему:
– Я сейчас звоню в штаб командующего и поднимаю дело о предании вас военному суду.
Эт-то что-то...
– Попгобуйте, – ответил Най и проглотил слюну, – только попгобуйте.
Ну, вот попгобуйте гади любопытства. – Он взялся за ручку, выглядывающую из расстегнутой кобуры.
Генерал пошел пятнами и онемел.
– Звякни, гвупый стагик, – вдруг задушевно сказал Най, – я тебе из кольта звякну в голову, ты ноги пготянешь.
Генерал сел в кресло.
Шея его полезла багровыми складками, а лицо осталось сереньким.
Най повернулся и вышел.
Генерал несколько минут сидел в кожаном кресле, потом перекрестился на икону, взялся за трубку телефона, поднес ее к уху, услыхал глухое и интимное «станция»... неожиданно ощутил перед собой траурные глаза картавого гусара, положил трубку и выглянул в окно.
Увидал, как на дворе суетились юнкера, вынося из черной двери сарая серые связки валенок. Солдатская рожа каптенармуса, совершенно ошеломленного, виднелась на черном фоне. В руках у него была бумага.
Най стоял у двуколки, растопырив ноги, и смотрел на нее.
Генерал слабой рукой взял со стола свежую газету, развернул ее и на первой странице прочитал:
«У реки Ирпеня столкновения с разъездами противника, пытавшимися проникнуть к Святошину...»
Бросил газету и сказал вслух:
– Будь проклят день и час, когда я ввязался в это...
Дверь открылась, и вошел похожий на бесхвостого хорька капитан – помощник начальника снабжения.
Он выразительно посмотрел на багровые генеральские складки над воротничком и молвил:
– Разрешите доложить, господин генерал.
– Вот что, Владимир Федорович, – перебил генерал, задыхаясь и тоскливо блуждая глазами, – я почувствовал себя плохо... прилив... хем... я сейчас поеду домой, а вы будьте добры без меня здесь распорядитесь.
– Слушаю, – любопытно глядя, ответил хорек, – как же прикажете быть?
Запрашивают из четвертой дружины и из конно-горной валенки.
Вы изволили распорядиться двести пар?
– Да.
Да! – пронзительно ответил генерал. – Да, я распорядился!
Я! Сам! Изволил!
У них исключение!
Они сейчас выходят.