На дубленом полушубке поблескивали смятые прапорщичьи погоны.
Турбина на расстоянии аршина обдал тяжелый запах перегоревшего спирта и луку.
В руках прапорщика покачивалась винтовка.
– Пав... пав... паварачивай, – сказал красный пьяный, – выса... высаживай пассажира... – Слово «пассажир» вдруг показалось красному смешным, и он хихикнул.
– Что это значит? – сердито повторил Турбин, – вы не видите, кто едет?
Я на сборный пункт.
Прошу оставить извозчика.
Трогай!
– Нет, не трогай... – угрожающе сказал красный и только тут, поморгав глазами, заметил погоны Турбина. – А, доктор, ну, вместе... и я сяду...
– Нам не по дороге...
Трогай!
– Па... а-звольте...
– Трогай!
Извозчик, втянув голову в плечи, хотел дернуть, но потом раздумал; обернувшись, он злобно и боязливо покосился на красного.
Но тот вдруг отстал сам, потому что заметил пустого извозчика. Пустой хотел уехать, но не успел. Красный обеими руками поднял винтовку и погрозил ему.
Извозчик застыл на месте, и красный, спотыкаясь и икая, поплелся к нему.
– Знал бы, за пятьсот не поехал, – злобно бурчал извозчик, нахлестывая круп клячи, – стрельнет в спину, что ж с него возьмешь?
Турбин мрачно молчал.
«Вот сволочь... такие вот позорят все дело», – злобно думал он.
На перекрестке у оперного театра кипела суета и движение.
Прямо посредине на трамвайном пути стоял пулемет, охраняемый маленьким иззябшим кадетом, в черной шинели и наушниках, и юнкером в сером.
Прохожие, как мухи, кучками лепились по тротуару, любопытно глядя на пулемет.
У аптеки, на углу, Турбин уже в виду музея отпустил извозчика.
– Прибавить надо, ваше высокоблагородие, – злобно и настойчиво говорил извозчик, – знал бы, не поехал бы.
Вишь, что делается!
– Будет.
– Детей зачем-то ввязали в это... – послышался женский голос.
Тут только Турбин увидал толпу вооруженных у музея. Она колыхалась и густела.
Смутно мелькнули между полами шинелей пулеметы на тротуаре.
И тут кипуче забарабанил пулемет на Печерске. Вра... вра... вра... вра... вра... вра... вра...
«Чепуха какая-то уже, кажется, делается», – растерянно думал Турбин и, ускорив шаг, направился к музею через перекресток.
«Неужели опоздал?..
Какой скандал...
Могут подумать, что я сбежал...»
Прапорщики, юнкера, кадеты, очень редкие солдаты волновались, кипели и бегали у гигантского подъезда музея и у боковых разломанных ворот, ведущих на плац Александровской гимназии.
Громадные стекла двери дрожали поминутно, двери стонали, и в круглое белое здание музея, на фронтоне которого красовалась золотая надпись: «На благое просвещение русского народа», вбегали вооруженные, смятые и встревоженные юнкера.
– Боже! – невольно вскрикнул Турбин, – они уже ушли.
Мортиры безмолвно щурились на Турбина и одинокие и брошенные стояли там же, где вчера.
«Ничего не понимаю... что это значит?»
Сам не зная зачем, Турбин побежал по плацу к пушкам.
Они вырастали по мере движения и грозно смотрели на Турбина.
И вот крайняя. Турбин остановился и застыл: на ней не было замка.
Быстрым бегом он перерезал плац обратно и выскочил вновь на улицу.
Здесь еще больше кипела толпа, кричали многие голоса сразу, и торчали и прыгали штыки.
– Картузова надо ждать! Вот что! – выкрикивал звонкий встревоженный голос.
Какой-то прапорщик пересек Турбину путь, и тот увидел на спине у него желтое седло с болтающимися стременами.
– Польскому легиону отдать.
– А где он?
– А черт его знает!
– Все в музей!