Но это оказался вовсе не Тальберг.
Три двери прогремели, и глухо на лестнице прозвучал Николкин удивленный голос.
Голос в ответ.
За голосами по лестнице стали переваливаться кованые сапоги и приклад.
Дверь в переднюю впустила холод, и перед Алексеем и Еленой очутилась высокая, широкоплечая фигура в шинели до пят и в защитных погонах с тремя поручичьими звездами химическим карандашом.
Башлык заиндевел, а тяжелая винтовка с коричневым штыком заняла всю переднюю.
– Здравствуйте, – пропела фигура хриплым тенором и закоченевшими пальцами ухватилась за башлык.
– Витя!
Николка помог фигуре распутать концы, капюшон слез, за капюшоном блин офицерской фуражки с потемневшей кокардой, и оказалась над громадными плечами голова поручика Виктора Викторовича Мышлаевского.
Голова эта была очень красива, странной и печальной и привлекательной красотой давней, настоящей породы и вырождения.
Красота в разных по цвету, смелых глазах, в длинных ресницах. Нос с горбинкой, губы гордые, лоб бел и чист, без особых примет.
Но вот, один уголок рта приспущен печально, и подбородок косовато срезан так, словно у скульптора, лепившего дворянское лицо, родилась дикая фантазия откусить пласт глины и оставить мужественному лицу маленький и неправильный женский подбородок.
– Откуда ты?
– Откуда?
– Осторожнее, – слабо ответил Мышлаевский, – не разбей.
Там бутылка водки.
Николка бережно повесил тяжелую шинель, из кармана которой выглядывало горлышко в обрывке газеты.
Затем повесил тяжелый маузер в деревянной кобуре, покачнув стойку с оленьими рогами.
Тогда лишь Мышлаевский повернулся к Елене, руку поцеловал и сказал:
– Из-под Красного Трактира.
Позволь, Лена, ночевать.
Не дойду домой.
– Ах, боже мой, конечно.
Мышлаевский вдруг застонал, пытался подуть на пальцы, но губы его не слушались.
Белые брови и поседевшая инеем бархатка подстриженных усов начали таять, лицо намокло.
Турбин-старший расстегнул френч, прошелся по шву, вытягивая грязную рубашку.
– Ну, конечно...
Полно.
Кишат.
– Вот что, – испуганная Елена засуетилась, забыла Тальберга на минуту, – Николка, там в кухне дрова.
Беги зажигай колонку.
Эх, горе-то, что Анюту я отпустила.
Алексей, снимай с него френч, живо.
В столовой у изразцов Мышлаевский, дав волю стонам, повалился на стул.
Елена забегала и загремела ключами.
Турбин и Николка, став на колени, стягивали с Мышлаевского узкие щегольские сапоги с пряжками на икрах.
– Легче... Ох, легче...
Размотались мерзкие пятнистые портянки.
Под ними лиловые шелковые носки.
Френч Николка тотчас отправил на холодную веранду – пусть дохнут вши.
Мышлаевский, в грязнейшей батистовой сорочке, перекрещенной черными подтяжками, в синих бриджах со штрипками, стал тонкий и черный, больной и жалкий.
Посиневшие ладони зашлепали, зашарили по изразцам.
Слух... грозн...
наст... банд...
Влюбился... мая...
– Что же это за подлецы! – закричал Турбин. – Неужели же они не могли дать вам валенки и полушубки?
– Ва... аленки, – плача, передразнил Мышлаевский, – вален...
Руки и ноги в тепле взрезала нестерпимая боль.
Услыхав, что Еленины шаги стихли в кухне, Мышлаевский яростно и слезливо крикнул:
– Кабак!