– Ах ты, боже мой, ведь это я вас подвел!
Назначил вам этот час...
Вы, очевидно, днем не выходили из дому?
Ну, ладно. Об этом нечего сейчас говорить.
Одним словом: снимайте скорее погоны и бегите, прячьтесь.
– В чем дело?
В чем дело, скажите, ради бога?..
– Дело? – иронически весело переспросил Малышев, – дело в том, что Петлюра в городе.
На Печерске, если не на Крещатике уже.
Город взят. – Малышев вдруг оскалил зубы, скосил глаза и заговорил опять неожиданно, не как актер-любитель, а как прежний Малышев. – Штабы предали нас.
Еще утром надо было разбегаться.
Но я, по счастью, благодаря хорошим людям, узнал все еще ночью, и дивизион успел разогнать.
Доктор, некогда думать, снимайте погоны!
– ...а там, в музее, в музее...
Малышев потемнел.
– Не касается, – злобно ответил он, – не касается!
Теперь меня ничего больше не касается.
Я только что был там, кричал, предупреждал, просил разбежаться.
Больше сделать ничего не могу-с.
Своих я всех спас. На убой не послал!
На позор не послал! – Малышев вдруг начал выкрикивать истерически, очевидно что-то нагорело в нем и лопнуло, и больше себя он сдерживать не мог. – Ну, генералы! – Он сжал кулаки и стал грозить кому-то.
Лицо его побагровело.
В это время с улицы откуда-то в высоте взвыл пулемет, и показалось, что он трясет большой соседний дом.
Малышев встрепенулся, сразу стих.
– Ну-с, доктор, ходу!
Прощайте.
Бегите!
Только не на улицу, а вот отсюда, через черный ход, а там дворами.
Там еще открыто.
Скорей.
Малышев пожал руку ошеломленному Турбину, круто повернулся и убежал в темное ущелье за перегородкой.
И сразу стихло в магазине. А на улице стих пулемет. Наступило одиночество. В печке горела бумага.
Турбин, несмотря на окрики Малышева, как-то вяло и медленно подошел к двери.
Нашарил крючок, спустил его в петлю и вернулся к печке.
Несмотря на окрики, Турбин действовал не спеша, на каких-то вялых ногах, с вялыми, скомканными мыслями.
Непрочный огонь пожрал бумагу, устье печки из веселого пламенного превратилось в тихое красноватое, и в магазине сразу потемнело.
В сереньких тенях лепились полки по стенам.
Турбин обвел их глазами и вяло же подумал, что у мадам Анжу еще до сих пор пахнет духами.
Нежно и слабо, но пахнет.
Мысли в голове у Турбина сбились в бесформенную кучу, и некоторое время он совершенно бессмысленно смотрел туда, где исчез побритый полковник.
Потом, в тишине, ком постепенно размотался.
Вылез самый главный и яркий лоскут – Петлюра тут.
«Пэтурра, Пэтурра», – слабенько повторил Турбин и усмехнулся, сам не зная чему.
Он подошел к зеркалу в простенке, затянутому слоем пыли, как тафтой.
Бумага догорела, и последний красный язычок, подразнив немного, угас на полу.
Стало сумеречно.
– Петлюра, это так дико...
В сущности, совершенно пропащая страна, – пробормотал Турбин в сумерках магазина, но потом опомнился: – Что же я мечтаю?
Ведь, чего доброго, сюда нагрянут?
Тут он заметался, как и Малышев перед уходом, и стал срывать погоны.