Нитки затрещали, и в руках остались две серебряных потемневших полоски с гимнастерки и еще две зеленых с шинели.
Турбин поглядел на них, повертел в руках, хотел спрятать в карман на память, но подумал и сообразил, что это опасно, решил сжечь.
В горючем материале недостатка не было, хоть Малышев и спалил все документы.
Турбин нагреб с полу целый ворох шелковых лоскутов, всунул его в печь и поджег.
Опять заходили уроды по стенам и по полу, и опять временно ожило помещенье мадам Анжу.
В пламени серебряные полоски покоробились, вздулись пузырями, стали смуглыми, потом скорчились...
Возник существенно важный вопрос в турбинской голове – как быть с дверью?
Оставить на крючке или открыть?
Вдруг кто-нибудь из добровольцев, вот так же, как Турбин, отставший, прибежит, – ан укрыться-то и негде будет!
Турбин открыл крючок.
Потом его обожгла мысль: паспорт?
Он ухватился за один карман, другой – нет.
Так и есть!
Забыл, ах, это уже скандал.
Вдруг нарвешься на них?
Шинель серая.
Спросят – кто? Доктор... а вот докажи-ка!
Ах, чертова рассеянность!
«Скорее», – шепнул голос внутри.
Турбин, больше не раздумывая, бросился в глубь магазина и по пути, по которому ушел Малышев, через маленькую дверь выбежал в темноватый коридор, а оттуда по черному ходу во двор.
11
Повинуясь телефонному голосу, унтер-офицер Турбин Николай вывел двадцать восемь человек юнкеров и через весь Город провел их согласно маршруту. Маршрут привел Турбина с юнкерами на перекресток, совершенно мертвенный.
Никакой жизни на нем не было, но грохоту было много.
Кругом – в небе, по крышам, по стенам – гремели пулеметы.
Неприятель, очевидно, должен был быть здесь, потому что это был последний, конечный пункт, указанный телефонным голосом.
Но никакого неприятеля пока что не показывалось, и Николка немного запутался – что делать дальше?
Юнкера его, немножко бледные, но все же храбрые, как и их командир, разлеглись цепью на снежной улице, а пулеметчик Ивашин сел на корточки возле пулемета, у обочины тротуара.
Юнкера настороженно глядели вдаль, подымая головы от земли, ждали, что, собственно, произойдет?
Предводитель же их был полон настолько важных и значительных мыслей, что даже осунулся и побледнел.
Поражало предводителя, во-первых, отсутствие на перекрестке всего того, что было обещано голосом.
Здесь, на перекрестке, Николка должен был застать отряд третьей дружины и «подкрепить его».
Никакого отряда не было.
Даже и следов его не было.
Во-вторых, поражало Николку то обстоятельство, что боевой пулеметный дробот временами слышался не только впереди, но и слева, и даже, пожалуй, немножко сзади.
В-третьих, он боялся испугаться и все время проверял себя:
«Не страшно?» –
«Нет, не страшно», – отвечал бодрый голос в голове, и Николка от гордости, что он, оказывается, храбрый, еще больше бледнел.
Гордость переходила в мысль о том, что если его, Николку, убьют, то хоронить будут с музыкой.
Очень просто: плывет по улице белый глазетовый гроб, и в гробу погибший в бою унтер-офицер Турбин с благородным восковым лицом, и жаль, что крестов теперь не дают, а то непременно с крестом на груди и георгиевской лентой.
Бабы стоят у ворот.
«Кого хоронят, миленькие?» –
«Унтер-офицера Турбина...» –
«Ах, какой красавец...»
И музыка.
В бою, знаете ли, приятно помереть.
Лишь бы только не мучиться.
Размышления о музыке и лентах несколько скрасили неуверенное ожидание неприятеля, который, очевидно, не повинуясь телефонному голосу, и не думал показываться.
– Ждать будем здесь, – сказал Николка юнкерам, стараясь, чтобы голос его звучал поувереннее, но тот не очень уверенно звучал, потому что кругом все-таки было немножко не так, как бы следовало, чепуховато как-то.
Где отряд?
Где неприятель?