«Удивительно, страшно удивительно, что не попали.
Прямо чудо.
Это уж чудо господа бога, – думал Николка, поднимаясь, – вот так чудо.
Теперь сам видал – чудо.
Собор Парижской богоматери.
Виктор Гюго.
Что-то теперь с Еленой?
А Алексей?
Ясно – рвать погоны, значит, произошла катастрофа».
Николка вскочил, весь до шеи вымазанный снегом, сунул кольт в карман шинели и полетел по переулку.
Первые же ворота на правой руке зияли, Николка вбежал в гулкий пролет, выбежал на мрачный, скверный двор с сараями красного кирпича по правой и кладкой дров по левой, сообразил, что сквозной проход посредине, скользя, бросился туда и напоролся на человека в тулупе. Совершенно явственно.
Рыжая борода и маленькие глазки, из которых сочится ненависть.
Курносый, в бараньей шапке, Нерон.
Человек, как бы играя в веселую игру, обхватил Николку левой рукой, а правой уцепился за его левую руку и стал выкручивать ее за спину.
Николка впал в ошеломление на несколько мгновений.
«Боже. Он меня схватил, ненавидит!..
Петлюровец...»
– Ах ты, сволочь! – сипло закричал рыжебородый и запыхтел, – куды? стой! – потом вдруг завопил: – Держи, держи, юнкерей держи.
Погон скинул, думаешь, сволота, не узнают?
Держи!
Бешенство овладело всем Николкой, с головы до ног.
Он резко сел вниз, сразу, так что лопнул сзади хлястик на шинели, повернулся и с неестественной силой вылетел из рук рыжего.
Секунду он его не видел, потому что оказался к нему спиной, но потом повернулся и опять увидал.
У рыжебородого не было никакого оружия, он даже не был военным, он был дворник.
Ярость пролетела мимо Николкиных глаз совершенно красным одеялом и сменилась чрезвычайной уверенностью.
Ветер и мороз залетел Николке в жаркий рот, потому что он оскалился, как волчонок.
Николка выбросил руку с кольтом из кармана, подумав:
«Убью, гадину, лишь бы были патроны». Голоса своего он не узнал, до того голос был чужд и страшен.
– Убью, гад! – Николка просипел, шаря пальцами в мудреном кольте, и мгновенно сообразил, что он забыл, как из него стрелять.
Желто-рыжий дворник, увидавший, что Николка вооружен, в отчаянии и ужасе пал на колени и взвыл, чудесным образом превратившись из Нерона в змею:
– А, ваше благородие!
Ваше...
Все равно Николка непременно бы выстрелил, но кольт не пожелал выстрелить.
«Разряжен. Эх, беда!» – вихрем подумал Николка.
Дворник, рукой закрываясь и пятясь, с колен садился на корточки, отваливаясь назад, и выл истошно, губя Николку.
Не зная, что сделать, чтобы закрыть эту громкую пасть в медной бороде, Николка в отчаянии от нестреляющего револьвера, как боевой петух, наскочил на дворника и тяжело ударил его, рискуя застрелить самого себя, ручкой в зубы.
Николкина злоба вылетела мгновенно.
Дворник же вскочил на ноги и побежал от Николки в тот пролет, откуда Николка появился.
Сходя с ума от страху, дворник уже не выл, бежал, скользя по льду и спотыкаясь, раз обернулся, и Николка увидал, что половина его бороды стала красной.
Затем он исчез.
Николка же бросился вниз, мимо сарая, к воротам на Разъезжую и возле них впал в отчаяние.
«Кончено.
Опоздал.
Попался.
Боже, и не стреляет».
Тщетно он тряс огромный болт и замок.
Ничего сделать было нельзя.
Рыжий дворник, лишь только проскочили най-турсовы юнкера, запер ворота на Разъезжую, и перед Николкой была совершенно неодолимая преграда – гладкая доверху, глухая железная стена.
Николка обернулся, глянул на небо, чрезвычайно низкое и густое, увидал на брандмауэре легкую черную лестницу, уходившую на самую крышу четырехэтажного дома.
«Полезть разве?» – подумал он, и при этом ему дурацки вспомнилась пестрая картинка: Нат Пинкертон в желтом пиджаке и с красной маской на лице лезет по такой же самой лестнице.