«Э, Нат Пинкертон, Америка... а я вот влезу и потом что?
Как идиот буду сидеть на крыше, а дворник сзовет в это время петлюровцев.
Этот Нерон предаст.
Зубы я ему расколотил... Не простит!»
И точно.
Из-под ворот в Фонарный переулок Николка услыхал призывные отчаянные вопли дворника:
«Сюды!
Сюды!» – и копытный топот.
Николка понял: вот что – конница Петлюры заскочила с фланга в Город. Сейчас она уже в Фонарном переулке.
То-то Най-Турс и кричал... на Фонарный возвращаться нельзя.
Все это он сообразил уже, неизвестно каким образом оказавшись на штабеле дров, рядом с сараем, под стеной соседнего дома.
Обледеневшие поленья зашатались под ногами, Николка заковылял, упал, разорвал штанину, добрался до стены, глянул через нее и увидал точь-в-точь такой же двор.
Настолько такой, что он ждал, что опять выскочит рыжий Нерон в полушубке.
Но никто не выскочил.
Страшно оборвалось в животе и в пояснице, и Николка сел на землю, в ту же секунду его кольт прыгнул в руке и оглушительно выстрелил.
Николка удивился, потом сообразил:
«Предохранитель-то был заперт, а теперь я его сдвинул.
Оказия».
Черт.
И тут ворота на Разъезжую глухие. Заперты.
Значит, опять к стене. Но, увы, дров уже нет.
Николка запер предохранитель и сунул револьвер в карман. Полез по куче битого кирпича, а затем, как муха по отвесной стене, вставляя носки в такие норки, что в мирное время не поместилась бы и копейка.
Оборвал ногти, окровенил пальцы и всцарапался на стену.
Лежа на ней животом, услыхал, что сзади, в первом дворе, раздался оглушительный свист и Неронов голос, а в этом, третьем, дворе, в черном окне из второго этажа на него глянуло искаженное ужасом женское лицо и тотчас исчезло.
Падая со второй стены, угадал довольно удачно: попал в сугроб, но все-таки что-то свернулось в шее и лопнуло в черепе.
Чувствуя гудение в голове и мелькание в глазах, Николка побежал к воротам...
О, ликование!
И они заперты, но какой вздор? Сквозная узорная решетка.
Николка, как пожарный, полез по ней, перелез, спустился и оказался на Разъезжей улице.
Увидал, что она была совершенно пуста, ни души.
«Четверть минутки подышу, не более, а то сердце лопнет», – думал Николка и глотал раскаленный воздух.
«Да... документы...»
Николка вытащил из кармана блузы пачку замасленных удостоверений и изорвал их. И они разлетелись, как снег.
Услыхал, что сзади со стороны того перекрестка, на котором он оставил Най-Турса, загремел пулемет и ему отозвались пулеметы и ружейные залпы впереди Николки, оттуда, из Города.
Вот оно что. Город захватили. В Городе бой.
Катастрофа.
Николка, все еще задыхаясь, обеими руками счищал снег.
Кольт бросить?
Най-турсов кольт?
Нет, ни за что.
Авось удастся проскочить.
Ведь не могут же они быть повсюду сразу?
Тяжко вздохнув, Николка, чувствуя, что ноги его значительно ослабели и развинтились, побежал по вымершей Разъезжей и благополучно добрался до перекрестка, откуда расходились две улицы: Глубочицкая на Подол и Ловская, уклоняющаяся в центр Города.
Тут увидал лужу крови у тумбы и навоз, две брошенных винтовки и синюю студенческую фуражку.
Николка сбросил свою папаху и эту фуражку надел.
Она оказалась ему мала и придала ему гадкий, залихватский и гражданский вид. Какой-то босяк, выгнанный из гимназии.
Николка осторожно из-за угла заглянул в Ловскую и очень далеко на ней увидал танцующую конницу с синими пятнами на папахах.
Там была какая-то возня и хлопушки выстрелов. Дернул по Глубочицкой.
Тут впервые увидал живого человека.
Бежала какая-то дама по противоположному тротуару, и шляпа с черным крылом сидела у нее на боку, а в руках моталась серая кошелка, из нее выдирался отчаянный петух и кричал на всю улицу: «пэтурра, пэтурра».