Из кулька, в левой руке дамы, сквозь дыру, сыпалась на тротуар морковь.
Дама кричала и плакала, бросаясь в стену.
Вихрем проскользнул какой-то мещанин, крестился на все стороны и кричал:
– Господисусе!
Володька, Володька!
Петлюра идет!
В конце Лубочицкой уже многие сновали, суетились и убегали в ворота.
Какой-то человек в черном пальто ошалел от страха, рванулся в ворота, засадил в решетку свою палку и с треском ее сломал.
А время тем временем летело и летело, и, оказывается, налетали уже сумерки, и поэтому, когда Николка с Лубочицкой выскочил в Вольский спуск, на углу вспыхнул электрический фонарь и зашипел.
В лавчонке бухнула штора и сразу скрыла пестрые коробки с надписью «мыльный порошок».
Извозчик на санях вывернул их в сугроб совершенно, заворачивая за угол, и хлестал зверски клячу кнутом.
Мимо Николки прыгнул назад четырехэтажный дом с тремя подъездами, и во всех трех лупили двери поминутно, и некий, в котиковом воротнике, проскочил мимо Николки и завыл в ворота:
– Петр! Петр!
Ошалел, что ли?
Закрывай!
Закрывай ворота!
В подъезде грохнула дверь, и слышно было, как на темной лестнице гулкий женский голос прокричал:
– Петлюра идет.
Петлюра!
Чем дальше убегал Николка на спасительный Подол, указанный Най-Турсом, тем больше народу летало, и суетилось, и моталось по улицам, но страху уже было меньше, и не все бежали в одном направлении с Николкой, а некоторые проносились навстречу.
У самого спуска на Подол, из подъезда серокаменного дома вышел торжественно кадетишка в серой шинели с белыми погонами и золотой буквой "В" на них.
Нос у кадетика был пуговицей.
Глаза его бойко шныряли по сторонам, и большая винтовка сидела у него за спиной на ремне.
Прохожие сновали, с ужасом глядели на вооруженного кадета и разбегались.
А кадет постоял на тротуаре, прислушался к стрельбе в верхнем Городе с видом значительным и разведочным, потянул носом и захотел куда-то двинуться.
Николка резко оборвал маршрут, двинул поперек тротуара, напер на кадетика грудью и сказал шепотом:
– Бросайте винтовку и немедленно прячьтесь.
Кадетишка вздрогнул, испугался, отшатнулся, но потом угрожающе ухватился за винтовку.
Николка же старым испытанным приемом, напирая и напирая, вдавил его в подъезд и там уже, между двумя дверями, внушил:
– Говорю вам, прячьтесь.
Я – юнкер.
Катастрофа.
Петлюра Город взял.
– Как это так взял? – спросил кадет и открыл рот, причем оказалось, что у него нет одного зуба с левой стороны.
– А вот так, – ответил Николка и, махнув рукой по направлению верхнего Города, добавил: – Слышите?
Там конница петлюрина на улицах.
Я еле спасся.
Бегите домой, винтовку спрячьте и всех предупредите.
Кадет окоченел, и так окоченевшим его Николка и оставил в подъезде, потому что некогда с ним разговаривать, когда он такой непонятливый.
На Подоле не было такой сильной тревоги, но суета была, и довольна большая.
Прохожие учащали шаги, часто задирали головы, прислушивались, очень часто выскакивали кухарки в подъезды и ворота, наскоро кутаясь в серые платки.
Из верхнего Города непрерывно слышалось кипение пулеметов. Но в этот сумеречный час четырнадцатого декабря уже нигде, ни вдали, ни вблизи, не было слышно пушек.
Путь Николки был длинен.
Пока он пересек Подол, сумерки совершенно закутали морозные улицы, и суету и тревогу смягчил крупный мягкий снег, полетевший в пятна света у фонарей.
Сквозь его редкую сеть мелькали огни, в лавчонках и в магазинах весело светилось, но не во всех: некоторые уже ослепли.
Все больше начинало лепить сверху.
Когда Николка пришел к началу своей улицы, крутого Алексеевского спуска, и стал подниматься по ней, он увидал у ворот дома N7 картину: двое мальчуганов в сереньких вязаных курточках и шлемах только что скатились на салазках со спуска.
Один из них, маленький и круглый, как шар, залепленный снегом, сидел и хохотал.
Другой, постарше, тонкий и серьезный, распутывал узел на веревке.
У ворот стоял парень в тулупе и ковырял в носу.