И Тальберг-то, оказывается, умный, вовремя уехал.
Огонь на полу танцует.
Ведь вот же были мирные времена и прекрасные страны.
Например, Париж и Людовик с образками на шляпе, и Клопен Трульефу полз и грелся в таком же огне. И даже ему, нищему, было хорошо. Ну, нигде, никогда не было такого гнусного гада, как этот рыжий дворник Нерон.
Все, конечно, нас ненавидят, но ведь он шакал форменный!
Сзади за руку».
И вот тут за окнами забухали пушки.
Николка вскочил и заметался.
– Ты слышишь? слышишь? слышишь?
Может быть, это немцы?
Может быть, союзники подошли на помощь?
Кто?
Ведь не могут же они стрелять по Городу, если они его уже взяли.
Елена сложила руки на груди и сказала:
– Никол, я тебя все равно не пущу. Не пущу.
Умоляю тебя никуда не выходить.
Не сходи с ума.
– Я только дошел бы до площадки у Андреевской церкви и оттуда посмотрел бы и послушал.
Ведь виден весь Подол.
– Хорошо, иди.
Если ты можешь оставлять меня одну в такую минуту – иди.
Николка смутился.
– Ну, тогда я выйду только во двор послушаю.
– И я с тобой.
– Леночка, а если Алексей вернется, ведь с парадного звонка не услышим?
– Да, не услышим.
И это ты будешь виноват.
– Ну, тогда, Леночка, я даю тебе честное слово, что я дальше двора шагу не сделаю.
– Честное слово?
– Честное слово.
– Ты за калитку не выйдешь?
На гору лезть не будешь?
Постоишь во дворе?
– Честное слово.
– Иди.
Густейший снег шел четырнадцатого декабря 1918 года и застилал Город.
И эти странные, неожиданные пушки стреляли в девять часов вечера.
Стреляли они только четверть часа.
Снег таял у Николки за воротником, и он боролся с соблазном влезть на снежные высоты.
Оттуда можно было бы увидеть не только Подол, но и часть верхнего Города, семинарию, сотни рядов огней в высоких домах, холмы и на них домишки, где лампадками мерцают окна.
Но честного слова не должен нарушать ни один человек, потому что нельзя будет жить на свете.
Так полагал Николка.
При каждом грозном и отдаленном грохоте он молился таким образом:
«Господи, дай...»
Но пушки смолкли.
«Это были наши пушки», – горестно думал Николка.
Возвращаясь от калитки, он заглянул в окно к Щегловым.
Во флигельке, в окошке, завернулась беленькая шторка и видно было: Марья Петровна мыла Петьку.
Петька голый сидел в корыте и беззвучно плакал, потому что мыло залезло ему в глаза, Марья Петровна выжимала на Петьку губку.
На веревке висело белье, а над бельем ходила и кланялась большая тень Марьи Петровны.