Сипя и корчась, повалился и, тыча пальцем в носки, простонал:
– Снимите, снимите, снимите...
Пахло противным денатуратом, в тазу таяла снежная гора, от винного стаканчика водки поручик Мышлаевский опьянел мгновенно до мути в глазах.
– Неужели же отрезать придется? Господи... – Он горько закачался в кресле.
– Ну, что ты, погоди.
Ничего...
Так.
Приморозил большой.
Так... отойдет.
И этот отойдет.
Николка присел на корточки и стал натягивать чистые черные носки, а деревянные, негнущиеся руки Мышлаевского полезли в рукава купального мохнатого халата.
На щеках расцвели алые пятна, и, скорчившись, в чистом белье, в халате, смягчился и ожил помороженный поручик Мышлаевский.
Грозные матерные слова запрыгали в комнате, как град по подоконнику.
Скосив глаза к носу, ругал похабными словами штаб в вагонах первого класса, какого-то полковника Щеткина, мороз, Петлюру, и немцев, и метель и кончил тем, что самого гетмана всея Украины обложил гнуснейшими площадными словами.
Алексей и Николка смотрели, как лязгал зубами согревающийся поручик, и время от времени вскрикивали:
«Ну-ну». – Гетман, а?
Твою мать! – рычал Мышлаевский. – Кавалергард?
Во дворце?
А?
А нас погнали, в чем были.
А? Сутки на морозе в снегу...
Господи!
Ведь думал – пропадем все... К матери!
На сто саженей офицер от офицера – это цепь называется?
Как кур чуть не зарезали!
– Постой, – ошалевая от брани, спрашивал Турбин, – ты скажи, кто там под Трактиром?
– Ат! – Мышлаевский махнул рукой. – Ничего не поймешь!
Ты знаешь, сколько нас было под Трактиром?
Сорок человек.
Приезжает эта лахудра – полковник Щеткин и говорит (тут Мышлаевский перекосил лицо, стараясь изобразить ненавистного ему полковника Щеткина, и заговорил противным, тонким и сюсюкающим голосом):
«Господа офицеры, вся надежда Города на вас.
Оправдайте доверие гибнущей матери городов русских, в случае появления неприятеля – переходите в наступление, с нами бог!
Через шесть часов дам смену.
Но патроны прошу беречь...» (Мышлаевский заговорил своим обыкновенным голосом) – и смылся на машине со своим адъютантом.
И темно, как в ж...!
Мороз. Иголками берет.
– Да кто же там, господи!
Ведь не может же Петлюра под Трактиром быть?
– А черт их знает!
Веришь ли, к утру чуть с ума не сошли.
Стали это мы в полночь, ждем смены... Ни рук, ни ног.
Нету смены.
Костров, понятное дело, разжечь не можем, деревня в двух верстах. Трактир – верста.
Ночью чудится: поле шевелится.
Кажется – ползут...
Ну, думаю, что будем делать?.. Что?
Вскинешь винтовку, думаешь – стрелять или не стрелять?
Искушение.
Стояли, как волки выли.
Крикнешь, – в цепи где-то отзовется.