Николке показалось, что у Щегловых очень уютно и тепло, а ему в расстегнутой шинели холодно.
В глубоких снегах, верстах в восьми от предместья Города, на севере, в сторожке, брошенной сторожем и заваленной наглухо белым снегом, сидел штабс-капитан.
На столике лежала краюха хлеба, стоял ящик полевого телефона и малюсенькая трехлинейная лампочка с закопченным пузатым стеклом.
В печке догорал огонек.
Капитан был маленький, с длинным острым носом, в шинели с большим воротником.
Левой рукой он щипал и ломал краюху, а правой жал кнопки телефона.
Но телефон словно умер и ничего ему не отвечал.
Кругом капитана, верст на пять, не было ничего, кроме тьмы, и в ней густой метели. Были сугробы снега.
Еще час прошел, и штабс-капитан оставил телефон в покое.
Около девяти вечера он посопел носом и сказал почему-то вслух:
– С ума сойду.
В сущности, следовало бы застрелиться. – И, словно в ответ ему, запел телефон.
– Это шестая батарея? – спросил далекий голос.
– Да, да, – с буйной радостью ответил капитан.
Встревоженный голос издалека казался очень радостным и глухим:
– Откройте немедленно огонь по урочищу... – Далекий смутный собеседник квакал по нити, – ураганный... – Голос перерезало. – У меня такое впечатление... – И на этом голос опять перерезало.
– Да, слушаю, слушаю, – отчаянно скаля зубы, вскрикивал капитан в трубку.
Прошла долгая пауза.
– Я не могу открыть огня, – сказал капитан в трубку, отлично чувствуя, что говорит он в полную пустоту, но не говорить не мог. – Вся моя прислуга и трое прапорщиков разбежались.
На батарее я один.
Передайте это на Пост.
Еще час просидел штабс-капитан, потом вышел.
Очень сильно мело.
Четыре мрачных и страшных пушки уже заносило снегом, и на дулах и у замков начало наметать гребешки.
Крутило и вертело, и капитан тыкался в холодном визге метели, как слепой.
Так в слепоте он долго возился, пока не снял на ощупь, в снежной тьме первый замок.
Хотел бросить его в колодец за сторожкой, но раздумал и вернулся в сторожку.
Выходил еще три раза и все четыре замка с орудий снял и спрятал в люк под полом, где лежала картошка.
Затем ушел в тьму, предварительно задув лампу.
Часа два он шел, утопая в снегу, совершенно невидимый и темный, и дошел до шоссе, ведущего в Город. На шоссе тускло горели редкие фонари.
Под первым из этих фонарей его убили конные с хвостами на головах шашками, сняли с него сапоги и часы.
Тот же голос возник в трубке телефона в шести верстах от сторожки на запад, в землянке.
– Откройте... огонь по урочищу немедленно.
У меня такое впечатление, что неприятель прошел между вами и нами на Город.
– Слушаете? слушаете? – ответили ему из землянки.
– Узнайте на Посту... – перерезало.
Голос, не слушая, заквакал в трубке в ответ:
– Беглым по урочищу... по коннице...
И совсем перерезало.
Из землянки с фонарями вылезли три офицера и три юнкера в тулупах.
Четвертый офицер и двое юнкеров были возле орудий у фонаря, который метель старалась погасить.
Через пять минут пушки стали прыгать и страшно бить в темноту.
Мощным грохотом они наполнили всю местность верст на пятнадцать кругом, донесли до дома N13 по Алексеевскому спуску...
Господи, дай...
Конная сотня, вертясь в метели, выскочила из темноты сзади на фонари и перебила всех юнкеров, четырех офицеров.
Командир, оставшийся в землянке у телефона, выстрелил себе в рот.
Последними словами командира были:
– Штабная сволочь.
Отлично понимаю большевиков.
Ночью Николка зажег верхний фонарь в своей угловой комнате и вырезал у себя на двери большой крест и изломанную надпись под ним перочинным ножом: «п.Турс.