14-го дек.
1918 г.
4 ч. дня».
«Най» откинул для конспирации на случай, если придут с обыском петлюровцы.
Хотел не спать, чтобы не пропустить звонка, Елене в стену постучал и сказал:
– Ты спи, – я не буду спать.
И сейчас же после этого заснул как мертвый, одетым, на кровати.
Елена же не спала до рассвета и все слушала и слушала, не раздастся ли звонок.
Но не было никакого звонка, и старший брат Алексей пропал.
Уставшему, разбитому человеку спать нужно, и уж одиннадцать часов, а все спится и спится... Оригинально спится, я вам доложу! Сапоги мешают, пояс впился под ребра, ворот душит, и кошмар уселся лапками на груди.
Николка завалился головой навзничь, лицо побагровело, из горла свист...
Свист!.. Снег и паутина какая-то... Ну, кругом паутина, черт, ее дери!
Самое главное пробраться сквозь эту паутину, а то она, проклятая, нарастает, нарастает и подбирается к самому лицу.
И чего доброго, окутает так, что и не выберешься! Так и задохнешься.
За сетью паутины чистейший снег, сколько угодно, целые равнины.
Вот на этот снег нужно выбраться, и поскорее, потому что чей-то голос как будто где-то ахнул:
«Никол!»
И тут, вообразите, поймалась в эту паутину какая-то бойкая птица и застучала...
Ти-ки-тики, тики, тики. Фью. Фи-у! Тики! Тики.
Фу ты, черт! Ее самое не видно, но свистит где-то близко, и еще кто-то плачется на свою судьбу, и опять голос:
«Ник! Ник!
Николка!!»
– Эх! – крякнул Николка, разодрал паутину и разом сел, всклокоченный, растерзанный, с бляхой на боку.
Светлые волосы стали дыбом, словно кто-то Николку долго трепал.
– Кто?
Кто?
Кто? – в ужасе спросил Николка, ничего не понимая.
– Кто.
Кто, кто, кто, кто, кто, так! так!..
Фи-ти! Фи-у! Фьюх! – ответила паутина, и скорбный голос сказал, полный внутренних слез:
– Да, с любовником!
Николка в ужасе прижался к стене и уставился на видение.
Видение было в коричневом френче, коричневых же штанах-галифе и сапогах с желтыми жокейскими отворотами.
Глаза, мутные и скорбные, глядели из глубочайших орбит невероятно огромной головы, коротко остриженной.
Несомненно, оно было молодо, видение-то, но кожа у него была на лице старческая, серенькая, и зубы глядели кривые и желтые.
В руках у видения находилась большая клетка с накинутым на нее черным платком и распечатанное голубое письмо...
«Это я еще не проснулся», – сообразил Николка и сделал движение рукой, стараясь разодрать видение, как паутину, и пребольно ткнулся пальцами в прутья.
В черной клетке тотчас, как взбесилась, закричала птица и засвистала, и затарахтела.
– Николка! – где-то далеко-далеко прокричал Еленин голос в тревоге.
«Господи Иисусе, – подумал Николка, – нет, я проснулся, но сразу же сошел с ума, и знаю отчего – от военного переутомления.
Боже мой!
И вижу уже чепуху... а пальцы?
Боже!
Алексей не вернулся... ах, да... он не вернулся... убили... ой, ой, ой!»
– С любовником на том самом диване, – сказало видение трагическим голосом, – на котором я читал ей стихи.
Видение оборачивалось к двери, очевидно, к какому-то слушателю, но потом окончательно устремилось к Николке:
– Да-с, на этом самом диване...
Они теперь сидят и целуются... после векселей на семьдесят пять тысяч, которые я подписал не задумываясь, как джентльмен. Ибо джентльменом был и им останусь всегда.
Пусть целуются!
«О, ей, ей», – подумал Николка.