Глаза его выкатились и спина похолодела.
– Впрочем, извиняюсь, – сказало видение, все более и более выходя из зыбкого, сонного тумана и превращаясь в настоящее живое тело, – вам, вероятно, не совсем ясно?
Так не угодно ли, вот письмо, – оно вам все объяснит.
Я не скрываю своего позора ни от кого, как джентльмен.
И с этими словами неизвестный вручил Николке голубое письмо.
Совершенно ошалев, Николка взял его и стал читать, шевеля губами, крупный, разгонистый и взволнованный почерк.
Без всякой даты, на нежном небесном листке было написано:
«Милая, милая Леночка! Я знаю ваше доброе сердце и направляю его прямо к вам, по-родственному.
Телеграмму я, впрочем, послала, он все вам сам расскажет, бедный мальчик.
Лариосика постиг ужасный удар, и я долго боялась, что он не переживет его.
Милочка Рубцова, на которой, как вы знаете, он женился год тому назад, оказалась подколодной змеей!
Приютите его, умоляю, и согрейте так, как вы умеете это делать.
Я аккуратно буду переводить вам содержание.
Житомир стал ему ненавистен, и я вполне это понимаю.
Впрочем, не буду больше ничего писать, – я слишком взволнована, и сейчас идет санитарный поезд, он сам вам все расскажет.
Целую вас крепко, крепко и Сережу!»
После этого стояла неразборчивая подпись.
– Я птицу захватил с собой, – сказал неизвестный, вздыхая, – птица – лучший друг человека.
Многие, правда, считают ее лишней в доме, но я одно могу сказать – птица уж, во всяком случае, никому не делает зла.
Последняя фраза очень понравилась Николке.
Не стараясь уже ничего понять, он застенчиво почесал непонятным письмом бровь и стал спускать ноги с кровати, думая:
«Неприлично... спросить, как его фамилия?..
Удивительное происшествие...»
– Это канарейка? – спросил он.
– Но какая! – ответил неизвестный восторженно, – собственно, это даже и не канарейка, а настоящий кенар. Самец.
И таких у меня в Житомире пятнадцать штук.
Я перевез их к маме, пусть она кормит их.
Этот негодяй, наверное, посвертывал бы им шеи.
Он ненавидит птиц.
Разрешите поставить ее пока на ваш письменный стол?
– Пожалуйста, – ответил Николка. – Вы из Житомира?
– Ну да, – ответил неизвестный, – и представьте, совпадение: я прибыл одновременно с вашим братом.
– Каким братом?
– Как с каким?
Ваш брат прибыл вместе со мной, – ответил удивленно неизвестный.
– Какой брат? – жалобно вскричал Николка, – какой брат?
Из Житомира?!
– Ваш старший брат...
Голос Елены явственно выкрикнул в гостиной:
«Николка!
Николка!
Илларион Ларионыч!
Да будите же его! Будите!»
– Трики, фит, фит, трики! – протяжно заорала птица.
Николка уронил голубое письмо и пулей полетел через книжную в столовую и в ней замер, растопырив руки.
Алексей Турбин в черном чужом пальто с рваной подкладкой, в черных чужих брюках лежал неподвижно на диванчике под часами.
Его лицо было бледно синеватой бледностью, а зубы стиснуты.
Елена металась возле него, халат ее распахнулся, и были видны черные чулки и кружево белья.
Она хваталась то за пуговицы на груди Турбина, то за руки, крича:
«Никол!