Никол!»
Через три минуты Николка в сдвинутой на затылок студенческой фуражке, в серой шинели нараспашку бежал, тяжело пыхтя, вверх по Алексеевскому спуску и бормотал:
«А если его нету?
Вот, боже мой, история с желтыми отворотами!
Но Курицкого нельзя звать ни в коем случае, это совершенно ясно... Кит и кот...» Птица оглушительно стучала у него в голове – кити, кот, кити, кот!
Через час в столовой стоял на полу таз, полный красной жидкой водой, валялись комки красной рваной марли и белые осколки посуды, которую обрушил с буфета неизвестный с желтыми отворотами, доставая стакан.
По осколкам все бегали и ходили с хрустом взад и вперед.
Турбин бледный, но уже не синеватый, лежал по-прежнему навзничь на подушке.
Он пришел в сознание и хотел что-то сказать, но остробородый, с засученными рукавами, доктор в золотом пенсне, наклонившись к нему, сказал, вытирая марлей окровавленные руки:
– Помолчите, коллега...
Анюта, белая, меловая, с огромными глазами, и Елена, растрепанная, рыжая, подымали Турбина и снимали с него залитую кровью и водой рубаху с разрезанным рукавом.
– Вы разрежьте дальше, уж нечего жалеть, – сказал остробородый.
Рубаху на Турбине искромсали ножницами и сняли по кускам, обнажив худое желтоватое тело и левую руку, только что наглухо забинтованную до плеча.
Концы дранок торчали вверху повязки и внизу" Николка стоял на коленях, осторожно расстегивая пуговицы, и снимал с Турбина брюки.
– Совсем раздевайте и сейчас же в постель, – говорил клинобородый басом.
Анюта из кувшина лила ему на руки, и мыло клочьями падало в таз.
Неизвестный стоял в сторонке, не принимая участия в толкотне и суете, и горько смотрел то на разбитые тарелки, то, краснея, на растерзанную Елену – капот ее совсем разошелся.
Глаза неизвестного были увлажнены слезами.
Несли Турбина из столовой в его комнату все, и тут неизвестный принял участие: он подсунул руки под коленки Турбину и нес его ноги.
В гостиной Елена протянула врачу деньги.
Тот отстранил рукой...
– Что вы, ей-богу, – сказал он, – с врача?
Тут поважней вопрос.
В сущности, в госпиталь надо...
– Нельзя, – донесся слабый голос Турбина, – нельзя в госпит...
– Помолчите, коллега, – отозвался доктор, – мы и без вас управимся.
Да, конечно, я сам понимаю...
Черт знает что сейчас делается в городе... – Он кивнул на окно. – Гм... пожалуй, он прав: нельзя...
Ну, что ж, тогда дома...
Сегодня вечером я приеду.
– Опасно это, доктор? – заметила Елена тревожно.
Доктор уставился в паркет, как будто в блестящей желтизне и был заключен диагноз, крякнул и, покрутив бородку, ответил:
– Кость цела...
Гм... крупные сосуды не затронуты... нерв тоже...
Но нагноение будет... В рану попали клочья шерсти от шинели...
Температура... – Выдавив из себя эти малопонятные обрывки мыслей, доктор повысил голос и уверенно сказал: – Полный покой...
Морфий, если будет мучиться, я сам впрысну вечером.
Есть – жидкое... ну, бульон дадите...
Пусть не разговаривает много...
– Доктор, доктор, я очень вас прошу... он просил, пожалуйста, никому не говорить...
Доктор искоса закинул на Елену взгляд хмурый и глубокий и забурчал:
– Да, это я понимаю...
Как это он подвернулся?..
Елена только сдержанно вздохнула и развела руками.
– Ладно, – буркнул доктор и боком, как медведь, полез в переднюю.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ 12
В маленькой спальне Турбина на двух окнах, выходящих на застекленную веранду, упали темненькие шторы.
Комнату наполнил сумрак, и Еленина голова засветилась в нем. В ответ ей светилось беловатое пятно на подушке – лицо и шея Турбина.
Провод от штепселя змеей сполз к стулу, и розовенькая лампочка в колпачке загорелась и день превратила в ночь.
Турбин сделал знак Елене прикрыть дверь.