– Анюту сейчас же предупредить, чтобы молчала...
– Знаю знаю...
Ты не говори, Алеша, много.
– Сам знаю...
Я тихонько...
Ах, если рука пропадет!
– Ну что ты, Алеша... лежи, молчи...
Пальто-то этой дамы у нас пока будет?
– Да, да. Чтобы Николка не вздумал тащить его.
А то на улице...
Слышишь?
Вообще, ради бога, не пускай его никуда.
– Дай бог ей здоровья, – искренне и нежно сказала Елена, – вот, говорят, нет добрых людей на свете...
Слабенькая краска выступила на скулах раненого, и глаза уперлись в невысокий белый потолок, потом он перевел их на Елену и, поморщившись, спросил:
– Да, позвольте, а что это за головастик?
Елена наклонилась в розовый луч и вздернула плечами.
– Понимаешь, ну, только что перед тобой, минутки две, не больше, явление: Сережин племянник из Житомира.
Ты же слышал: Суржанский... Ларион...
Ну, знаменитый Лариосик.
– Ну?..
– Ну, приехал к нам с письмом.
Какая-то драма у них.
Только что начал рассказывать, как она тебя привезла.
– Птица какая-то, бог его знает...
Елена со смехом и ужасом в глазах наклонилась к постели:
– Что птица!..
Он ведь жить у нас просится.
Я уж не знаю, как и быть.
– Жи-ить?..
– Ну, да...
Только молчи и не шевелись, прошу тебя, Алеша...
Мать умоляет, пишет, ведь этот самый Лариосик кумир ее...
Я такого балбеса, как этот Лариосик, в жизнь свою не видала.
У нас он начал с того, что всю посуду расхлопал.
Синий сервиз.
Только две тарелки осталось.
– Ну, вот.
Я уж не знаю, как быть...
В розовой тени долго слышался шепот.
В отдалении звучали за дверями и портьерами глухо голоса Николки и неожиданного гостя.
Елена простирала руки, умоляя Алексея говорить поменьше.
Слышался в столовой хруст – взбудораженная Анюта выметала синий сервиз.
Наконец, было решено в шепоте.
Ввиду того, что теперь в городе будет происходить черт знает что и очень возможно, что придут реквизировать комнаты, ввиду того, что денег нет, а за Лариосика будут платить, – пустить Лариосика. Но обязать его соблюдать правила турбинской жизни.
Относительно птицы – испытать.
Ежели птица несносна в доме, потребовать ее удаления, а хозяина ее оставить.
По поводу сервиза, ввиду того, что у Елены, конечно, даже язык не повернется и вообще это хамство и мещанство, – сервиз предать забвению.
Пустить Лариосика в книжную, поставить там кровать с пружинным матрацем и столик...
Елена вышла в столовую.
Лариосик стоял в скорбной позе, повесив голову и глядя на то место, где некогда на буфете помещалось стопкой двенадцать тарелок.