Мутно-голубые глаза выражали полную скорбь.
Николка стоял напротив Лариосика, открыв рот и слушая какие-то речи. Глаза у Николки были наполнены напряженнейшим любопытством,
– Нету кожи в Житомире, – растерянно говорил Лариосик, – понимаете, совершенно нету.
Такой кожи, как я привык носить, нету.
Я кликнул клич сапожникам, предлагая какие угодно деньги, но нету.
И вот пришлось...
Увидя Елену, Лариосик побледнел, переступил на месте и, глядя почему-то вниз на изумрудные кисти капота, заговорил так:
– Елена Васильевна, сию минуту я еду в магазины, кликну клич, и у вас будет сегодня же сервиз.
Я не знаю, что мне и говорить.
Как перед вами извиниться?
Меня, безусловно, следует убить за сервиз.
Я ужасный неудачник, – отнесся он к Николке. – Я сейчас же в магазины, – продолжал он Елене.
– Я вас очень прошу ни в какие магазины не ездить, тем более, что все они, конечно, закрыты.
Да позвольте, неужели вы не знаете, что у нас в Городе происходит?
– Как же не знать! – воскликнул Лариосик. – Я ведь с санитарным поездом, как вы знаете из телеграммы.
– Из какой телеграммы? – спросила Елена. – Мы никакой телеграммы не получили.
– Как? – Лариосик открыл широкий рот. – Не по-лучили?
А-га!
То-то я смотрю, – он повернулся к Николке, – что вы на меня с таким удивлением...
Но позвольте...
Мама дала вам телеграмму в шестьдесят три слова.
– Ц... Ц... Шестьдесят три слова! – поразился Николка. – Какая жалость.
Ведь телеграммы теперь так плохо ходят.
Совсем, вернее, не ходят.
– Как же теперь быть? – огорчился Лариосик. – Вы разрешите мне у вас? – Он беспомощно огляделся, и сразу по глазам его было видно, что у Турбиных ему очень нравится и никуда он уходить бы не хотел.
– Все устроено, – ответила Елена и милостиво кивнула, – мы согласны.
Оставайтесь и устраивайтесь.
Видите, у нас какое несчастье...
Лариосик огорчился еще больше.
Глаза его заволокло слезной дымкой.
– Елена Васильевна! – с чувством сказал он. – Располагайте мной, как вам угодно.
Я, знаете ли, могу не спать по три и четыре ночи подряд.
– Спасибо, большое спасибо.
– А теперь, – Лариосик обратился к Николке, – не могу ли я у вас попросить ножницы?
Николка, взъерошенный от удивления и интереса, слетал куда-то и вернулся с ножницами.
Лариосик взялся за пуговицу френча, поморгал глазами и опять обратился к Николке:
– Впрочем, виноват, на минутку в вашу комнату...
В Николкиной комнате Лариосик снял френч, обнаружив необыкновенно грязную рубашку, вооружился ножницами, вспорол черную лоснящуюся подкладку френча и вытащил из-под нее толстый зелено-желтый сверток денег.
Этот сверток он торжественно принес в столовую и выложил перед Еленой на стол, говоря:
– Вот, Елена Васильевна, разрешите вам сейчас же внести деньги за мое содержание.
– Почему же такая спешность, – краснея, спросила Елена, – это можно было бы и после...
Лариосик горячо запротестовал:
– Нет, нет, Елена Васильевна, вы уж, пожалуйста, примите сейчас.
Помилуйте, в такой трудный момент деньги всегда остро нужны, я это прекрасно понимаю! – Он развернул пакет, причем изнутри выпала карточка какой-то женщины.
Лариосик проворно подобрал ее и со вздохом спрятал в карман. – Да оной лучше у вас будет.
Мне что нужно?
Мне нужно будет папирос купить и канареечного семени для птицы...
Елена на минуту забыла рану Алексея, и приятный блеск показался у нее в глазах, настолько обстоятельны и уместны были действия Лариосика.
«Он, пожалуй, не такой балбес, как я первоначально подумала, – подумала она, – вежлив и добросовестен, только чудак какой-то.
Сервиза безумно жаль».