«Вот тип», – думал Николка.
Чудесное появление Лариосика вытеснило в нем его печальные мысли.
– Здесь восемь тысяч, – говорил Лариосик, двигая по столу пачку, похожую на яичницу с луком, – если мало, мы подсчитаем, и сейчас же я выпишу еще.
– Нет, нет, потом, отлично, – ответила Елена. – Вы вот что: я сейчас попрошу Анюту, чтобы она истопила вам ванну, и сейчас же купайтесь.
Но скажите, как же вы приехали, как же вы пробрались, не понимаю? – Елена стала комкать деньги и прятать их в громадный карман капота.
Глаза Лариосика наполнились ужасом от воспоминания.
– Это кошмар! – воскликнул он, складывая руки, как католик на молитве. – Я ведь девять дней... нет, виноват, десять?.. позвольте... воскресенье, ну да, понедельник... одиннадцать дней ехал от Житомира!..
– Одиннадцать дней! – вскричал Николка. – Видишь! – почему-то укоризненно обратился он к Елене.
– Да-с, одиннадцать...
Выехал я, поезд был гетманский, а по дороге превратился в петлюровский.
И вот приезжаем мы на станцию, как ее, ну, вот, ну, господи, забыл... все равно... и тут меня, вообразите, хотели расстрелять.
Явились эти петлюровцы, с хвостами...
– Синие? – спросил Николка с любопытством.
– Красные... да, с красными... и кричат: слазь!
Мы тебя сейчас расстреляем!
Они решили, что я офицер и спрятался в санитарном поезде.
А у меня протекция просто была... у мамы к доктору Курицкому.
– Курицкому? – многозначительно воскликнул Николка. – Тэк-с, – кот... и кит.
Знаем.
– Кити, кот, кити, кот, – за дверями глухо отозвалась птичка. – Да, к нему... он и привел поезд к нам в Житомир...
Боже мой!
Я тут начинаю богу молиться.
Думаю, все пропало!
И, знаете ли? птица меня спасла.
Я говорю, я не офицер. Я ученый птицевод, показываю птицу...
Тут, знаете, один ударил меня по затылку и говорит так нагло – иди себе, бисов птицевод.
Вот наглец!
Я бы его убил, как джентльмен, но сами понимаете...
– Еле... – глухо послышалось из спальни Турбина.
Елена быстро повернулась и, не дослушав, бросилась туда.
Пятнадцатого декабря солнце по календарю угасает в три с половиной часа дня. Сумерки поэтому побежали по квартире уже с трех часов.
Но на лице Елены в три часа дня стрелки показывали самый низкий и угнетенный час жизни – половину шестого.
Обе стрелки прошли печальные складки у углов рта и стянулись вниз к подбородку. В глазах ее началась тоска и решимость бороться с бедой.
На лице у Николки показались колючие и нелепые без двадцати час оттого, что в Николкиной голове был хаос и путаница, вызванная важными загадочными словами «Мало-Провальная...», словами, произнесенными умирающим на боевом перекрестке вчера, словами, которые было необходимо разъяснить не позже, чем в ближайшие дни.
Хаос и трудности были вызваны и важным падением с неба в жизнь Турбиных загадочного и интересного Лариосика, и тем обстоятельством, что стряслось чудовищное и величественное событие: Петлюра взял Город.
Тот самый Петлюра и, поймите! – тот самый Город.
И что теперь будет происходить в нем, для ума человеческого, даже самого развитого, непонятно и непостижимо.
Совершенно ясно, что вчера стряслась отвратительная катастрофа – всех наших перебили, захватили врасплох.
Кровь их, несомненно, вопиет к небу – это раз.
Преступники-генералы и штабные мерзавцы заслуживают смерти – это два.
Но, кроме ужаса, нарастает и жгучий интерес, – что же, в самом деле, будет?
Как будут жить семьсот тысяч людей здесь, в Городе, под властью загадочной личности, которая носит такое страшное и некрасивое имя – Петлюра?
Кто он такой?
Почему?..
Ах, впрочем, все это отходит пока на задний план по сравнению с самым главным, с кровавым... Эх... эх... ужаснейшая вещь, я вам доложу.
Точно, правда, ничего не известно, но, вернее всего, и Мышлаевского и Карася можно считать кончеными.
Николка на скользком и сальном столе колол лед широким косарем.
Льдины или раскалывались с хрустом, или выскальзывали из-под косаря и прыгали по всей кухне, пальцы у Николки занемели.
Пузырь с серебристой крышечкой лежал под рукой.
– Мало...