– Да, да, – тяжко молвил Николка, а Елена повесила голову.
Турбин встревожился, хотел подниматься, но острая боль навалилась, он застонал, потом злобно сказал:
– Уберите тогда!..
– Может быть, вынести ее в кухню?
Я, впрочем, закрыл ее, она молчит, – тревожно зашептал Елене Лариосик.
Елена махнула рукой:
«Нет, нет, не то...»
Николка решительными шагами вышел в столовую.
Волосы его взъерошились, он глядел на циферблат: часы показывали около десяти.
Встревоженная Анюта вышла из двери в столовую.
– Что, как Алексей Васильевич? – спросила она.
– Бредит, – с глубоким вздохом ответил Николка.
– Ах ты, боже мой, – зашептала Анюта, – чего же это доктор не едет?
Николка глянул на нее и вернулся в спальню.
Он прильнул к уху Елены и начал внушать ей:
– Воля твоя, а я отправлюсь за ним. Если нет его, надо звать другого.
Десять часов.
На улице совершенно спокойно.
– Подождем до половины одиннадцатого, – качая головой и кутая руки в платок, отвечала Елена шепотом, – другого звать неудобно.
Я знаю, этот придет.
Тяжелая, нелепая и толстая мортира в начале одиннадцатого поместилась в узкую спаленку.
Черт знает что! Совершенно немыслимо будет жить.
Она заняла все от стены до стены, так, что левое колесо прижалось к постели.
Невозможно жить, нужно будет лазить между тяжелыми спицами, потом сгибаться в дугу и через второе, правое колесо протискиваться, да еще с вещами, а вещей навешано на левой руке бог знает сколько.
Тянут руку к земле, бечевой режут подмышку.
Мортиру убрать невозможно, вся квартира стала мортирной, согласно распоряжению, и бестолковый полковник Малышев, и ставшая бестолковой Елена, глядящая из колес, ничего не могут предпринять, чтобы убрать пушку или, по крайней мере, самого-то больного человека перевести в другие, сносные условия существования, туда, где нет никаких мортир.
Самая квартира стала, благодаря проклятой, тяжелой и холодной штуке, как постоялый двор.
Колокольчик на двери звонит часто... бррынь... и стали являться с визитами.
Мелькнул полковник Малышев, нелепый, как лопарь, в ушастой шапке и с золотыми погонами, и притащил с собой ворох бумаг.
Турбин прикрикнул на него, и Малышев ушел в дуло пушки и сменился Николкой, суетливым, бестолковым и глупым в своем упрямстве.
Николка давал пить, но не холодную, витую струю из фонтана, а лил теплую противную воду, отдающую кастрюлей.
– Фу... гадость эту... перестань, – бормотал Турбин.
Николка и пугался и брови поднимал, но был упрям и неумел.
Елена не раз превращалась в черного и лишнего Лариосика, Сережина племянника, и, вновь возвращаясь в рыжую Елену, бегала пальцами где-то возле лба, и от этого было очень мало облегченья.
Еленины руки, обычно теплые и ловкие, теперь, как грабли, расхаживали длинно, дурацки и делали все самое ненужное, беспокойное, что отравляет мирному человеку жизнь на цейхгаузном проклятом дворе.
Вряд ли не Елена была и причиной палки, на которую насадили туловище простреленного Турбина.
Да еще садилась... что с ней?.. на конец этой палки, и та под тяжестью начинала медленно до тошноты вращаться...
А попробуйте жить, если круглая палка врезывается в тело!
Нет, нет, нет, они несносны! и как мог громче, но вышло тихо, Турбин позвал:
– Юлия!
Юлия, однако, не вышла из старинной комнаты с золотыми эполетами на портрете сороковых годов, не вняла зову больного человека.
И совсем бы бедного больного человека замучили серые фигуры, начавшие хождение по квартире и спальне, наравне с самими Турбиными, если бы не приехал толстый, в золотых очках – настойчивый и очень умелый.
В честь его появления в спаленке прибавился еще один свет – свет стеариновой трепетной свечи в старом тяжелом и черном шандале.
Свеча то мерцала на столе, то ходила вокруг Турбина, а над ней ходил по стене безобразный Лариосик, похожий на летучую мышь с обрезанными крыльями.
Свеча наклонялась, оплывая белым стеарином.
Маленькая спаленка пропахла тяжелым запахом йода, спирта и эфира.
На столе возник хаос блестящих коробочек с огнями в никелированных зеркальцах и горы театральной ваты – рождественского снега.
Турбину толстый, золотой, с теплыми руками, сделал чудодейственный укол в здоровую руку, и через несколько минут серые фигуры перестали безобразничать.
Мортиру выдвинули на веранду, причем сквозь стекла, завешенные, ее черное дуло отнюдь не казалось страшным.
Стало свободнее дышать, потому что уехало громадное колесо и не требовалось лазить между спицами.