Наконец, зарылся в снег, нарыл себе прикладом гроб, сел и стараюсь не заснуть: заснешь – каюк.
И под утро не вытерпел, чувствую – начинаю дремать.
Знаешь, что спасло?
Пулеметы.
На рассвете, слышу, верстах в трех поехало!
И ведь, представь, вставать не хочется.
Ну, а тут пушка забухала.
Поднялся, словно на ногах по пуду, и думаю:
«Поздравляю, Петлюра пожаловал».
Стянули маленько цепь, перекликаемся. Решили так: в случае чего, собьемся в кучу, отстреливаться будем и отходить на город.
Перебьют – перебьют.
Хоть вместе, по крайней мере.
И, вообрази, – стихло.
Утром начали по три человека в Трактир бегать греться.
Знаешь, когда смена пришла?
Сегодня в два часа дня.
Из первой дружины человек двести юнкеров.
И, можешь себе представить, прекрасно одеты – в папахах, в валенках и с пулеметной командой.
Привел их полковник Най-Турс.
– А!
Наш, наш! – вскричал Николка.
– Погоди-ка, он не белградский гусар? – спросил Турбин.
– Да, да, гусар... Понимаешь, глянула они на нас и ужаснулись:
«Мы думали, что вас тут, говорят, роты две с пулеметами, как же вы стояли?»
Оказывается, вот эти-то пулеметы, это на Серебрянку под утро навалилась банда, человек в тысячу, и повела наступление.
Счастье, что они не знали, что там цепь вроде нашей, а то, можешь себе представить, вся эта орава в Город могла сделать визит.
Счастье, что у тех была связишка с Постом-Волынским, – дали знать, и оттуда их какая-то батарея обкатила шрапнелью, ну, пыл у них и угас, понимаешь, не довели наступление до конца и расточились куда-то к чертям.
– Но кто также?
Неужели же Петлюра?
Не может этого быть.
– А, черт их душу знает.
Я думаю, что это местные мужички-богоносцы Достоевские!.. у-у... вашу мать!
– Господи боже мой!
– Да-с, – хрипел Мышлаевский, насасывая папиросу, – сменились мы, слава те, господи.
Считаем: тридцать восемь человек.
Поздравьте: двое замерзли.
К свиньям.
А двух подобрали, ноги будут резать...
– Как! Насмерть?
– А что ж ты думал?
Один юнкер да один офицер.
А в Попелюхе, это под Трактиром, еще красивее вышло.
Поперли мы туда с подпоручиком Красиным сани взять, везти помороженных.
Деревушка словно вымерла, – ни одной души.
Смотрим, наконец, ползет какой-то дед в тулупе, с клюкой.
Вообрази, – глянул на нас и обрадовался.
Я уж тут сразу почувствовал недоброе.
Что такое, думаю?
Чего этот богоносный хрен возликовал:
«Хлопчики... хлопчики...»