Это с древности известный раз.
Значит, кончено; еще полминуты – и валенки погубят.
Все непреложно, а раз так – страх прямо через все тело и через ноги выскочил в землю.
Но через ноги ледяной водой вернулась ярость и кипятком вышла изо рта на бегу.
Уже совершенно по-волчьи косил на бегу Турбин глазами.
Два серых, за ними третий, выскочили из-за угла Владимирской, и все трое вперебой сверкнули.
Турбин, замедлив бег, скаля зубы, три раза выстрелил в них, не целясь.
Опять наддал ходу, смутно впереди себя увидел мелькнувшую под самыми стенами у водосточной трубы хрупкую черную тень, почувствовал, что деревянными клещами кто-то рванул его за левую подмышку, отчего тело его стало бежать странно, косо, боком, неровно.
Еще раз обернувшись, он, не спеша, выпустил три пули и строго остановил себя на шестом выстреле:
«Седьмая – себе.
Еленка рыжая и Николка.
Кончено.
Будут мучить. Погоны вырежут.
Седьмая себе».
Боком стремясь, чувствовал странное: револьвер тянул правую руку, но как будто тяжелела левая.
Вообще уже нужно останавливаться.
Все равно нет воздуху, больше ничего не выйдет.
До излома самой фантастической улицы в мире Турбин все же дорвался, исчез за поворотом, и ненадолго получил облегчение.
Дальше безнадежно: глуха запертая решетка, вон, ворота громады заперты, вон, заперто...
Он вспомнил веселую дурацкую пословицу:
«Не теряйте, куме, силы, опускайтеся на дно».
И тут увидал ее в самый момент чуда, в черной мшистой стене, ограждавшей наглухо смежный узор деревьев в саду.
Она наполовину провалилась в эту стену и, как в мелодраме, простирая руки, сияя огромнейшими от ужаса глазами, прокричала:
– Офицер!
Сюда!
Сюда...
Турбин, на немного скользящих валенках, дыша разодранным и полным жаркого воздуха ртом, подбежал медленно к спасительным рукам и вслед за ними провалился в узкую щель калитки в деревянной черной стене.
И все изменилось сразу.
Калитка под руками женщины в черном влипла в стену, и щеколда захлопнулась.
Глаза женщины очутились у самых глаз Турбина.
В них он смутно прочитал решительность, действие и черноту.
– Бегите сюда. За мной бегите, – шепнула женщина, повернулась и побежала по узкой кирпичной дорожке.
Турбин очень медленно побежал за ней.
На левой руке мелькнули стены сараев, и женщина свернула.
На правой руке какой-то белый, сказочный многоярусный сад.
Низкий заборчик перед самым носом, женщина проникла во вторую калиточку. Турбин, задыхаясь, за ней.
Она захлопнула калитку, перед глазами мелькнула нога, очень стройная, в черном чулке, подол взмахнул, и ноги женщины легко понесли ее вверх по кирпичной лесенке.
Обострившимся слухом Турбин услыхал, что там, где-то сзади за их бегом, осталась улица и преследователи.
Вот... вот, только что они проскочили за поворот и ищут его.
«Спасла бы... спасла бы... – подумал Турбин, – но кажется, не добегу... сердце мое».
Он вдруг упал на левое колено и левую руку при самом конце лесенки.
Кругом все чуть-чуть закружилось.
Женщина наклонилась и подхватила Турбина под правую руку...
– Еще... еще немного! – вскрикнула она; левой трясущейся рукой открыла третью низенькую калиточку, протянула за руку спотыкающегося Турбина и бросилась по аллейке.
«Ишь лабиринт... словно нарочно», – очень мутно подумал Турбин и оказался в белом саду, но уже где-то высоко и далеко от роковой Провальной.
Он чувствовал, что женщина его тянет, что его левый бок и рука очень теплые, а все тело холодное, и ледяное сердце еле шевелится.
«Спасла бы, но тут вот и конец – кончик... ноги слабеют...»
Увиделись расплывчато купы девственной и нетронутой сирени, под снегом, дверь, стеклянный фонарь старинных сеней, занесенных снегом.
Услышан был еще звон ключа.
Женщина все время была тут, возле правого бока, и уже из последних сил, в нитку втянулся за ней Турбин в фонарь.