Потом через второй звон ключа во мрак, в котором обдало жилым, старым запахом.
Во мраке, над головой, очень тускло загорелся огонек, пол поехал под ногами влево...
Неожиданные, ядовито-зеленые, с огненным ободком клочья пролетели вправо перед глазами, и сердцу в полном мраке полегчало сразу...
В тусклом и тревожном свете ряд вытертых золотых шляпочек.
Живой холод течет за пазуху, благодаря этому больше воздуху, а в левом рукаве губительное, влажное и неживое тепло.
«Вот в этом-то вся суть.
Я ранен».
Турбин понял, что он лежит на полу, больно упираясь головой во что-то твердое и неудобное.
Золотые шляпки перед глазами означают сундук.
Холод такой, что духу не переведешь – это она льет и брызжет водой.
– Ради бога, – сказал над головой грудной слабый голос, – глотните, глотните.
Вы дышите?
Что же теперь делать?
Стакан стукнул о зубы, и с клокотом Турбин глотнул очень холодную воду.
Теперь он увидал светлые завитки волос и очень черные глаза близко.
Сидящая на корточках женщина поставила стакан на пол и, мягко обхватив затылок, стала поднимать Турбина.
«Сердце-то есть? – подумал он. – Кажется, оживаю... может, и не так много крови... надо бороться».
Сердце било, но трепетное, частое, узлами вязалось в бесконечную нить, и Турбин сказал слабо:
– Нет. Сдирайте все и чем хотите, но сию минуту затяните жгутом...
Она стараясь понять, расширила глаза, поняла, вскочила и кинулась к шкафу, оттуда выбросила массу материи.
Турбин, закусив губу, подумал:
«Ох, нет пятна на полу, мало, к счастью, кажется, крови», – извиваясь при ее помощи, вылез из шинели, сел, стараясь не обращать внимания на головокружение.
Она стала снимать френч.
– Ножницы, – сказал Турбин.
Говорить было трудно, воздуху не хватало.
Та исчезла, взметнув шелковым черным подолом, и в дверях сорвала с себя шапку и шубку.
Вернувшись, она села на корточки и ножницами, тупо и мучительно въедаясь в рукав, уже обмякший и жирный от крови, распорола его и высвободила Турбина.
С рубашкой справилась быстро.
Весь левый рукав был густо пропитан, густо-красен и бок.
Тут закапало на пол.
– Рвите смелей...
Рубаха слезла клоками, и Турбин, белый лицом, голый и желтый до пояса, вымазанный кровью, желая жить, не дав себе второй раз упасть, стиснув зубы, правой рукой потряс левое плечо, сквозь зубы сказал:
– Слава бо... цела кость...
Рвите полосу или бинт.
– Есть бинт, – радостно и слабо крикнула она.
Исчезла, вернулась, разрывая пакет со словами. – И никого, никого...
Я одна...
Она опять присела.
Турбин увидал рану.
Это была маленькая дырка в верхней части руки, ближе к внутренней поверхности, там, где рука прилегает к телу.
Из нее сочилась узенькой струйкой кровь.
– Сзади есть? – очень отрывисто, лаконически, инстинктивно сберегая дух жизни, спросил.
– Есть, – она ответила с испугом.
– Затяните выше... тут... спасете.
Возникла никогда еще не испытанная боль, кольца зелени, вкладываясь одно в другое или переплетаясь, затанцевали в передней.
Турбин укусил нижнюю губу.
Она затянула, он помогал зубами и правой рукой, и жгучим узлом, таким образом, выше раны обвили руку.
И тотчас перестала течь кровь...
Женщина перевела его так: он стал на колени и правую руку закинул ей на плечо, тогда она помогла ему стать на слабые, дрожащие ноги и повела, поддерживая его всем телом.
Он видел кругом темные тени полных сумерек в какой-то очень низкой старинной комнате.