Рейсс стояла на коленях у печки и кочергой шевелила в огне.
Мучаясь, то закрывая, то открывая глаза, Турбин видел откинутую назад голову, заслоненную от жара белой кистью, и совершенно неопределенные волосы, не то пепельные, пронизанные огнем, не то золотистые, а брови угольные и черные глаза.
Не понять – красив ли этот неправильный профиль и нос с горбинкой.
Не разберешь, что в глазах.
Кажется, испуг, тревога, а может быть, и порок...
Да, порок.
Когда она так сидит и волна жара ходит по ней, она представляется чудесной, привлекательной.
Спасительница.
Многие часы ночи, когда давно кончился жар в печке и начался жар в руке и голове, кто-то ввинчивал в темя нагретый жаркий гвоздь и разрушал мозг.
«У меня жар, – сухо и беззвучно повторял Турбин и внушал себе: – Надо утром встать и перебраться домой...»
Гвоздь разрушал мозг и, в конце концов, разрушил мысль и о Елене, и о Николке, о доме и Петлюре.
Все стало – все равно.
Пэтурра...
Пэтурра...
Осталось одно – чтобы прекратилась боль.
Глубокой же ночью Рейсс в мягких, отороченных мехом туфлях пришла сюда и сидела возле него, и опять, обвив рукой ее шею и слабея, он шел через маленькие комнаты.
Перед этим она собралась с силами и сказала ему:
– Вы встаньте, если только можете.
Не обращайте на меня никакого внимания.
Я вам помогу.
Потом ляжете совсем...
Ну, если не можете...
Он ответил:
– Нет, я пойду... только вы мне помогите...
Она привела его к маленькой двери этого таинственного домика и так же привела обратно.
Ложась, лязгая зубами в ознобе и чувствуя, что сжалилась и утихает голова, он сказал:
– Клянусь, я вам этого не забуду...
Идите спать...
– Молчите, я буду вам гладить голову, – ответила она.
Потом вся тупая и злая боль вытекла из головы, стекла с висков в ее мягкие руки, а по ним и по ее телу – в пол, крытый пыльным пухлым ковром, и там погибла.
Вместо боли по всему телу разливался ровный, приторный жар.
Рука онемела и стала тяжелой, как чугунная, поэтому он и не шевелил ею, а лишь закрыл глаза и отдался на волю жару.
Сколько времени он так пролежал, сказать бы он не сумел: может быть, пять минут, а может быть, и много часов.
Но, во всяком случае, ему казалось, что так лежать можно было бы всю вечность, в огне.
Когда он открыл глаза тихонько, чтобы не вспугнуть сидящую возле него, он увидел прежнюю картину: ровно, слабо горела лампочка под красным абажуром, разливая мирный свет, и профиль женщины был бессонный близ него.
По-детски печально оттопырив губы, она смотрела в окно.
Плывя в жару, Турбин шевельнулся, потянулся к ней...
– Наклонитесь ко мне, – сказал он.
Голос его стал сух, слаб, высок.
Она повернулась к нему, глаза ее испуганно насторожились и углубились в тенях.
Турбин закинул правую руку за шею, притянул ее к себе и поцеловал в губы.
Ему показалось, что он прикоснулся к чему-то сладкому и холодному.
Женщина не удивилась поступку Турбина. Она только пытливее вглядывалась в лицо.
Потом заговорила:
– Ох, какой жар у вас.
Что же мы будем делать?
Доктора нужно позвать, но как же это сделать?..
– Не надо, – тихо ответил Турбин, – доктор не нужен.
Завтра я поднимусь и пойду домой.
– Я так боюсь, – шептала она, – что вам сделается плохо.