Слава богу...
А вот у нас... – Она всхлипнула и указала на дверь к Турбину. – Сорок у него... скверная рана...
– Мать честная, – ответил Мышлаевский, сдвинув фуражку на самый затылок, – как же это он подвернулся?
Он повернулся к фигуре, склонившейся у стола над бутылью и какими-то блестящими коробками.
– Вы доктор, позвольте узнать?
– Нет, к сожалению, – ответил печальный и тусклый голос, – не доктор.
Разрешите представиться: Ларион Суржанский.
Гостиная.
Дверь в переднюю заперта и задернута портьера, чтобы шум и голоса не проникали к Турбину.
Из спальни его вышли и только что уехали остробородый в золотом пенсне, другой бритый – молодой, и, наконец, седой и старый и умный в тяжелой шубе, в боярской шапке, профессор, самого же Турбина учитель.
Елена провожала их, и лицо ее стало каменным.
Говорили – тиф, тиф... и накликали.
– Кроме раны, – сыпной тиф...
И ртутный столб на сорока и...
«Юлия»...
В спаленке красноватый жар. Тишина, а в тишине бормотанье про лесенку и звонок «бр-рынь»...
– Здоровеньки булы, пане добродзию, – сказал Мышлаевский ядовитым шепотом и расставил ноги.
Шервинский, густо-красный, косил глазом.
Черный костюм сидел на нем безукоризненно; белье чудное и галстук бабочкой; на ногах лакированные ботинки.
«Артист оперной студии Крамского».
Удостоверение в кармане. – Чому ж це вы без погон?.. – продолжал Мышлаевский. –
«На Владимирской развеваются русские флаги...
Две дивизии сенегалов в одесском порту и сербские квартирьеры...
Поезжайте, господа офицеры, на Украину и формируйте части»... за ноги вашу мамашу!..
– Чего ты пристал?.. – ответил Шервинский. – Я, что ль, виноват?..
При чем здесь я?..
Меня самого чуть не убили.
Я вышел из штаба последним ровно в полдень, когда с Печерска показались неприятельские цепи.
– Ты – герой, – ответил Мышлаевский, – но надеюсь, что его сиятельство главнокомандующий, успел уйти раньше...
Равно как и его светлость, пан гетман... его мать...
Льщу себя надеждой, что он в безопасном месте...
Родине нужны их жизни.
Кстати, не можешь ли ты мне указать, где именно они находятся?
– Зачем тебе?
– Вот зачем. – Мышлаевский сложил правую руку в кулак и постучал ею по ладони левой. – Ежели бы мне попалось это самое сиятельство и светлость, я бы одного взял за левую ногу, а другого за правую, перевернул бы и тюкал бы головой о мостовую до тех пор, пока мне это не надоело бы.
А вашу штабную ораву в сортире нужно утопить...
Шервинский побагровел.
– Ну, все-таки ты поосторожней, пожалуйста, – начал он, – полегче...
Имей в виду, что князь и штабных бросил.
Два его адъютанта с ним уехали, а остальные на произвол судьбы.
– Ты знаешь, что сейчас в музее сидит тысяча человек наших, голодные, с пулеметами...
Ведь их петлюровцы, как клопов, передушат...
Ты знаешь, как убили полковника Ная?..
Единственный был...
– Отстань от меня, пожалуйста!.. – не на шутку сердясь, крикнул Шервинский. – Что это за тон?..
Я такой же офицер, как и ты!
– Ну, господа, бросьте, – Карась вклинился между Мышлаевским и Шервинским, – совершенно нелепый разговор.
Что ты в самом деле лезешь к нему...
Бросим, это ни к чему не ведет...
– Тише, тише, – горестно зашептал Николка, – к нему слышно...