Страшный грохот в стеклянную дверь, как обвал с горы, влетел в квартиру.
Анюта взвизгнула.
Елена побледнела и начала клониться к стене.
Грохот был так чудовищен, страшен, нелеп, что даже Мышлаевский переменился в лице.
Шервинский подхватил Елену, сам бледный...
Из спальни Турбина послышался стон.
– Двери... – крикнула Елена.
По лестнице вниз, спутав стратегический план, побежали Мышлаевский, за ним Карась, Шервинский и насмерть испуганный Лариосик.
– Это уже хуже, – бормотал Мышлаевский.
За стеклянной дверью взметнулся черный одинокий силуэт, оборвался грохот.
– Кто там? – загремел Мышлаевский как в цейхгаузе.
– Ради бога... Ради бога...
Откройте, Лисович – я...
Лисович!! – вскричал силуэт. – Лисович – я... Лисович...
Василиса был ужасен...
Волосы с просвечивающей розоватой лысинкой торчали вбок.
Галстук висел на боку и полы пиджака мотались, как дверцы взломанного шкафа.
Глаза Василисы были безумны и мутны, как у отравленного.
Он показался на последней ступеньке, вдруг качнулся и рухнул на руки Мышлаевскому.
Мышлаевский принял его и еле удержал, сам присел к лестнице и сипло, растерянно крикнул:
– Карась!
Воды...
15
Был вечер. Время подходило к одиннадцати часам.
По случаю событий, значительно раньше, чем обычно, опустела и без того не очень людная улица.
Шел жидкий снежок, пушинки его мерно летали за окном, а ветви акации у тротуара, летом темнившие окна Турбиных, все более обвисали в своих снежных гребешках.
Началось с обеда и пошел нехороший тусклый вечер с неприятностями, с сосущим сердцем.
Электричество зажглось почему-то в полсвета, а Ванда накормила за обедом мозгами.
Вообще говоря, мозги пища ужасная, а в Вандином приготовлении – невыносимая.
Был перед мозгами еще суп, в который Ванда налила постного масла, и хмурый Василиса встал из-за стола с мучительной мыслью, что будто он и не обедал вовсе.
Вечером же была масса хлопот, и все хлопот неприятных, тяжелых.
В столовой стоял столовый стол кверху ножками и пачка Лебiдь-Юрчиков лежала на полу.
– Ты дура, – сказал Василиса жене.
Ванда изменилась в лице и ответила:
– Я знала, что ты хам, уже давно. Твое поведение в последнее время достигло геркулесовых столбов.
Василисе мучительно захотелось ударить ее со всего размаху косо по лицу так, чтоб она отлетела и стукнулась об угол буфета.
А потом еще раз, еще и бить ее до тех пор, пока это проклятое, костлявое существо не умолкнет, не признает себя побежденным.
Он – Василиса, измучен ведь, он, в конце концов, работает, как вол, и он требует, требует, чтобы его слушались дома.
Василиса скрипнул зубами и сдержался, нападение на Ванду было вовсе не так безопасно, как это можно было предположить.
– Делай так, как я говорю, – сквозь зубы сказал Василиса, – пойми, что буфет могут отодвинуть, и что тогда?
А это никому не придет в голову.
Все в городе так делают.
Ванда повиновалась ему, и они вдвоем взялись за работу – к столу с внутренней стороны кнопками пришпиливали денежные бумажки.
Скоро вся внутренняя поверхность стола расцветилась и стала похожа на замысловатый шелковый ковер.
Василиса, кряхтя, с налитым кровью лицом, поднялся и окинул взором денежное поле.
– Неудобно, – сказала Ванда, – понадобится бумажка, нужно стол переворачивать.
– И перевернешь, руки не отвалятся, – сипло ответил Василиса, – лучше стол перевернуть, чем лишиться всего.
Слышала, что в городе делается?
Хуже, чем большевики.
Говорят, что повальные обыски идут, все офицеров ищут.