– Тогда, извините, пожалуйста, – голос Василисы звучал бледно, бескрасочно, – может быть, мандат есть?
Я, собственно, мирный житель... не знаю, почему же ко мне?
У меня – ничего, – Василиса мучительно хотел сказать по-украински и сказал, – нема.
– Ну, мы побачимо, – ответил первый.
Как во сне двигаясь под напором входящих в двери, как во сне их видел Василиса.
В первом человеке все было волчье, так почему-то показалось Василисе.
Лицо его узкое, глаза маленькие, глубоко сидящие, кожа серенькая, усы торчали клочьями, и небритые щеки запали сухими бороздами, он как-то странно косил, смотрел исподлобья и тут, даже в узком пространстве, успел показать, что идет нечеловеческой, ныряющей походкой привычного к снегу и траве существа.
Он говорил на страшном и неправильном языке – смеси русских и украинских слов – языке, знакомом жителям Города, бывающим на Подоле, на берегу Днепра, где летом пристань свистит и вертит лебедками, где летом оборванные люди выгружают с барж арбузы...
На голове у волка была папаха, и синий лоскут, обшитый сусальным позументом, свисал набок.
Второй – гигант, занял почти до потолка переднюю Василисы.
Он был румян бабьим полным и радостным румянцем, молод, и ничего у него не росло на щеках.
На голове у него был шлык с объеденными молью ушами, на плечах серая шинель, и на неестественно маленьких ногах ужасные скверные опорки.
Третий был с провалившимся носом, изъеденным сбоку гноеточащей коростой, и сшитой и изуродованной шрамом губой.
На голове у него старая офицерская фуражка с красным околышем и следом от кокарды, на теле двубортный солдатский старинный мундир с медными, позеленевшими пуговицами, на ногах черные штаны, на ступнях лапти, поверх пухлых, серых казенных чулок.
Его лицо в свете лампы отливало в два цвета – восково-желтый и фиолетовый, глаза смотрели страдальчески-злобно.
– Побачимо, побачимо, – повторил волк, – и мандат есть.
С этими словами он полез в карман штанов, вытащил смятую бумагу и ткнул ее Василисе.
Один глаз его поразил сердце Василисы, а второй, левый, косой, проткнул бегло сундуки в передней.
На скомканном листке – четвертушке со штампом
«Штаб 1-го сичевого куреня» было написано химическим карандашом косо крупными каракулями:
"Предписуется зробить обыск у жителя Василия Лисовича, по Алексеевскому спуску, дом N13.
За сопротивление карается расстрилом.
Начальник Штабу Проценко. Адъютант Миклун."
В левом нижнем углу стояла неразборчивая синяя печать.
Цветы букетами зелени на обоях попрыгали немного в глазах Василисы, и он сказал, пока волк вновь овладевал бумажкой:
– Прохаю, пожалуйста, но у меня ничего...
Волк вынул из кармана черный, смазанный машинным маслом браунинг и направил его на Василису.
Ванда тихонько вскрикнула: «Ай».
Лоснящийся от машинного масла кольт, длинный и стремительный, оказался в руке изуродованного.
Василиса согнул колени и немного присел, став меньше ростом.
Электричество почему-то вспыхнуло ярко-бело и радостно.
– Хто в квартире? – сипловато спросил волк.
– Никого нету, – ответил Василиса белыми губами, – я та жинка.
– Нуте, хлопцы, – смотрите, та швидче, – хрипнул волк, оборачиваясь к своим спутникам, – нема часу.
Гигант тотчас тряхнул сундук, как коробку, а изуродованный шмыгнул к печке.
Револьверы спрятались. Изуродованный кулаками постучал по стене, со стуком открыл заслонку, из черной дверцы ударило скуповатым теплом.
– Оружие е? – спросил волк.
– Честное слово... помилуйте, какое оружие...
– Нет у нас, – одним дыханием подтвердила тень Ванды.
– Лучше скажи, а то бачил – расстрил? – внушительно сказал волк...
– Ей-богу... откуда же?
В кабинете загорелась зеленая лампа, и Александр II, возмущенный до глубины чугунной души, глянул на троих.
В зелени кабинета Василиса в первый раз в жизни узнал, как приходит, грозно кружа голову, предчувствие обморока.
Все трое принялись первым долгом за обои.
Гигант пачками, легко, игрушечно, сбросил с полки ряд за рядом книги, и шестеро рук заходили по стенам, выстукивая их...
Туп... туп... глухо постукивала стена.
Тук, отозвалась внезапно пластинка в тайнике.
Радость сверкнула в волчьих глазах.
– Що я казав? – шепнул он беззвучно.
Гигант продрал кожу кресла тяжелыми ногами, возвысился почти до потолка, что-то крякнуло, лопнуло под пальцами гиганта, и он выдрал из стены пластинку.