Вам надо идти дальше.
Вы должны идти дальше!
Помни, это моя жена, мой сын… Господи!
Только бы мальчик!
Не оставайтесь со мной. Я приказываю вам уходить. Послушайся умирающего!
— Дай мне три дня! — взмолился Мэйлмют Кид.
— Может быть, тебе станет легче; еще неизвестно, как все обернется.
— Нет.
— Только три дня.
— Уходите!
— Два дня.
— Это моя жена и мой сын, Кид.
Не проси меня.
— Один день!
— Нет!
Я приказываю!
— Только один день!
Мы как-нибудь протянем с едой; я, может быть, подстрелю лося.
— Нет!.. Ну ладно: один день, и ни минуты больше.
И еще, Кид: не оставляй меня умирать одного.
Только один выстрел, только раз нажать курок.
Ты понял?
Помни это.
Помни!..
Плоть от плоти моей, а я его не увижу… Позови ко мне Руфь.
Я хочу проститься с ней… скажу, чтобы помнила о сыне и не дожидалась, пока я умру.
А не то она, пожалуй, откажется идти с тобой.
Прощай, друг, прощай!
Кид, постой… надо копать выше.
Я намывал там каждый раз центов на сорок.
И вот еще что, Кид…
Тот наклонился ниже, ловя последние, едва слышные слова — признание умирающего, смирившего свою гордость.
— Прости меня… ты знаешь за что… за Кармен.
Оставив плачущую женщину подле мужа, Мэйлмют Кид натянул на себя парку note 2, надел лыжи и, прихватив ружье, скрылся в лесу.
Он не был новичком в схватке с суровым Севером, но никогда еще перед ним не стояла столь трудная задача.
Если рассуждать отвлеченно, это была простая арифметика — три жизни против одной, обреченной.
Но Мэйлмют Кид колебался.
Пять лет дружбы связывали его с Мэйсоном — в совместной жизни на стоянках и приисках, в странствиях по рекам и тропам, в смертельной опасности, которую они встречали плечом к плечу на охоте, в голод, в наводнение.
Так прочна была их связь, что он часто чувствовал смутную ревность к Руфи, с первого дня, как она стала между ними.
А теперь эту связь надо разорвать собственной рукой.
Он молил небо, чтобы оно послало ему лося, только одного лося, но, казалось, зверь покинул страну, и под вечер, выбившись из сил, он возвращался с пустыми руками и с тяжелым сердцем.
Оглушительный лай собак и пронзительные крики Руфи заставили его ускорить шаг.
Подбежав к стоянке, Мэйлмют Кид увидел, что индианка отбивается топором от окружившей ее рычащей своры.
Собаки, нарушив железный закон своих хозяев, набросились на съестные припасы.
Кид поспешил на подмогу, действуя прикладом ружья, и древняя трагедия естественного отбора разыгралась во всей своей первобытной жестокости.
Ружье и топор размеренно поднимались и опускались, то попадая в цель, то мимо; собаки, извиваясь, метались из стороны в сторону, яростно сверкали глаза, слюна капала с оскаленных морд. Человек и зверь исступленно боролись за господство.
Потом избитые собаки уползли подальше от костра, зализывая раны и обращая к звездам жалобный вой.
Весь запас вяленой рыбы был уничтожен, и на дальнейший путь в двести с лишком миль оставалось не более пяти фунтов муки.
Руфь снова подошла к мужу, а Мэйлмют Кид освежевал одну из собак, череп которой был проломлен топором, и нарубил кусками еще теплое мясо.
Все куски он спрятал в надежное место, а шкуру и требуху бросил недавним товарищам убитого пса.