В темноте он сварил себе завтрак, а в девять часов, когда дневной свет разогнал волков, принялся за дело, которое обдумал в долгие ночные часы.
Он срубил несколько молодых елей и, привязав их высоко к деревьям, устроил помост, затем, перекинув через него веревки от саней, с помощью собак поднял гроб и установил его там, наверху.
-- До Билла добрались и до меня, может, доберутся, но вас-то, молодой человек, им не достать, -- сказал он, обращаясь к мертвецу, погребенному высоко на деревьях.
Покончив с этим, Генри пустился в путь. Порожние сани легко подпрыгивали за собаками, которые прибавили ходу, зная, как и человек, что опасность минует их только тогда, когда они доберутся до форта Мак-Гэрри.
Теперь волки совсем осмелели: спокойной рысцой бежали они позади саней и рядом, высунув языки, поводя тощими боками.
Волки были до того худы -- кожа да кости, только мускулы проступали, точно веревки, -- что Генри удивлялся, как они держатся на ногах и не валятся в снег.
Он боялся, что темнота застанет его в пути.
В полдень солнце не только согрело южную часть неба, но даже бледным золотистым краешком показалось над горизонтом.
Генри увидел в этом доброе предзнаменование.
Дни становились длиннее.
Солнце возвращалось в эти края.
Но как только приветливые лучи его померкли, Генри сделал привал.
До полной темноты оставалось еще несколько часов серого дневного света и мрачных сумерек, и он употребил их на то, чтобы запасти как можно больше хвороста.
Вместе с темнотой к нему пришел ужас.
Волки осмелели, да и проведенная без сна ночь давала себя знать.
Закутавшись в одеяло, положив топор между ног, он сидел около костра и никак не мог преодолеть дремоту. Обе собаки жались вплотную к нему.
Среди ночи он проснулся и в каких-нибудь двенадцати футах от себя увидел большого серого волка, одного из самых крупных во всей стае.
Зверь медленно потянулся, точно разленившийся пес, и всей пастью зевнул Генри прямо в лицо, поглядывая на него, как на свою собственность, как на добычу, которая рано или поздно достанется ему.
Такая уверенность чувствовалась в поведении всей стаи.
Генри насчитал штук двадцать волков, смотревших на него голодными глазами или спокойно спавших на снегу.
Они напоминали ему детей, которые собрались вокруг накрытого стола и ждут только разрешения, чтобы наброситься на лакомство.
И этим лакомством суждено стать ему!
"Когда же волки начнут свой пир?" -- думал он.
Подкладывая хворост в костер. Генри заметил, что теперь он совершенно по-новому относится к собственному телу.
Он наблюдал за работой своих мускулов и с интересом разглядывал хитрый механизм пальцев.
При свете костра он несколько раз подряд сгибал их, то поодиночке, то все сразу, то растопыривал, то быстро сжимал в кулак.
Он приглядывался к строению ногтей, пощипывал кончики пальцев, то сильнее, то мягче, испытывая чувствительность своей нервной системы.
Все это восхищало Генри, и он внезапно проникся нежностью к своему телу, которое работало так легко, так точно и совершенно.
Потом он бросал боязливый взгляд на волков, смыкавшихся вокруг костра все теснее, и его, словно громом, поражала вдруг мысль, что это чудесное тело, эта живая плоть есть не что иное, как мясо -- предмет вожделения прожорливых зверей, которые разорвут, раздерут его своими клыками, утолят им свой голод так же, как он сам не раз утолял голод мясом лося и зайца.
Он очнулся от дремоты, граничившей с кошмаром, и увидел перед собой рыжую волчицу.
Она сидела в каких-нибудь шести футах от костра и тоскливо поглядывала на человека.
Обе собаки скулили и рычали у его ног, но волчица словно и не замечала их.
Она смотрела на человека, и в течение нескольких минут он отвечал ей тем же.
Вид у нее был совсем не свирепый.
В глазах ее светилась страшная тоска, но Генри знал, что тоска эта порождена таким же страшным голодом.
Он был пищей, и вид этой пищи возбуждал в волчице вкусовые ощущения.
Пасть ее была разинута, слюна капала на снег, и она облизывалась, предвкушая поживу.
Безумный страх охватил Генри.
Он быстро протянул руку за головней, но не успел дотронуться до нее, как волчица отпрянула назад: видимо, она привыкла к тому, чтобы в нее швыряли чем попало.
Волчица огрызнулась, оскалив белые клыки до самых десен, тоска в ее глазах сменилась такой кровожадной злобой, что Генри вздрогнул.
Он взглянул на свою руку, заметил, с какой ловкостью пальцы держали головню, как они прилаживались ко всем ее неровностям, охватывая со всех сторон шероховатую поверхность, как мизинец, помимо его воли, сам собой отодвинулся подальше от горячего места -- взглянул и в ту же минуту ясно представил себе, как белые зубы волчицы вонзятся в эти тонкие, нежные пальцы и разорвут их.
Никогда еще Генри не любил своего тела так, как теперь, когда существование его было столь непрочно.
Всю ночь Генри отбивался от голодной стаи горящими головнями, засыпал, когда бороться с дремотой не хватало сил, и просыпался от визга и рычания собак.
Наступило утро, но на этот раз дневной свет не прогнал волков.
Человек напрасно ждал, что его преследователи разбегутся.
Они по-прежнему кольцом оцепляли костер и смотрели на Генри с такой наглой уверенностью, что он снова лишился мужества, которое вернулось было к нему вместе с рассветом.
Генри тронулся в путь, но едва он вышел из-под защиты огня, как на него бросился самый смелый волк из стаи; однако прыжок был плохо рассчитан, и волк промахнулся.
Генри спасся тем, что отпрыгнул назад, и зубы волка щелкнули в нескольких дюймах от его бедра.
Вся стая кинулась к человеку, заметалась вокруг него, и только горящие головни отогнали ее на почтительное расстояние.
Даже при дневном свете Генри не осмеливался отойти от огня и нарубить хвороста.