В полдень ему попалась белая куропатка.
Он выбежал из зарослей кустарника и очутился нос к носу с этой глупой птицей.
Она сидела на пне, в каком-нибудь футе от его морды.
Они увидели друг друга одновременно.
Птица испуганно взмахнула крыльями, но волк ударил ее лапой, сшиб на землю и схватил зубами как раз в тот миг, когда она заметалась по снегу, пытаясь взлететь на воздух.
Как только зубы Одноглазого вонзились в нежное мясо, ломая хрупкие кости, челюсти его заработали.
Потом он вдруг вспомнил что-то и пустился бежать к пещере, прихватив куропатку с собой.
Пробежав еще с милю своей бесшумной поступью, скользя, словно тень, и внимательно приглядываясь к каждому новому береговому изгибу, он опять наткнулся на следы все тех же больших лап.
Следы удалялись в ту сторону, куда лежал и его путь, и он приготовился в любую минуту встретить обладателя этих лап.
Волк осторожно высунул голову из-за скалы в том месте, где ручей круто поворачивал, и его зоркий глаз заприметил нечто такое, что заставило его сейчас же прильнуть к земле.
Это был тот самый зверь, который оставил большие следы на снегу, -- крупная самка-рысь.
Она лежала перед свернувшимся в тугой клубок дикобразом в той же позе, в какой рано утром лежал перед таким же дикобразом и сам волк.
Если раньше Одноглазого можно было сравнить со скользящей тенью, то теперь это был призрак той тени, осторожно огибающий с подветренной стороны безмолвную, неподвижную пару -- дикобраза и рысь.
Волк лег на снег, положив куропатку рядом с собой, и сквозь иглы низкорослой сосны стал пристально следить за игрой жизни, развертывающейся у него на глазах, -- за рысью и дикобразом, которые хоть и притаились, но были полны сил и отстаивали каждый свое существование. Смысл же этой игры заключался в том, что один из ее участников хотел съесть другого, а тот не хотел быть съеденным.
Старый волк тоже принимал участие в этой игре из своего прикрытия, надеясь, а вдруг счастье окажется на его стороне и он добудет пищу, необходимую ему, чтобы жить.
Прошло полчаса, прошел час; все оставалось попрежнему.
Клубок игл сохранял полную неподвижность, и его легко можно было принять за камень; рысь превратилась в мраморное изваяние; а Одноглазый -- тот был точно мертвый.
Однако все трое жили такой напряженной жизнью, напряженной почти до ощущения физической боли, что вряд ли когда-нибудь им приходилось чувствовать в себе столько сил, сколько они чувствовали сейчас, когда тела их казались окаменелыми.
Одноглазый подался вперед, насторожившись еще больше.
Там, за сосной, произошли какие-то перемены.
Дикобраз в конце концов решил, что враг его удалился.
Медленно, осторожно стал он расправлять свою непроницаемую броню.
Его не тревожило ни малейшее подозрение.
Колючий клубок медленно-медленно развернулся и начал выпрямляться.
Одноглазый почувствовал, что рот у него наполняется слюной при виде живой дичи, лежавшей перед ним, как готовое угощение.
Еще не успев развернуться до конца, дикобраз увидел своего врага.
И в это мгновение рысь ударила его.
Удар был быстрый, как молния.
Лапа с крепкими когтями, согнутыми, как у хищной птицы, распорола нежное брюхо и тотчас же отдернулась назад.
Если бы дикобраз развернулся во всю длину или заметил врага на какую-нибудь десятую долю секунды позже, лапа осталась бы невредимой, но в то мгновение, когда рысь отдернула лапу, дикобраз ударил ее сбоку хвостом и вонзил в нее свои острые иглы.
Все произошло одновременно -- удар, ответный удар, предсмертный визг дикобраза и крик огромной кошки, ошеломленной болью.
Одноглазый привстал, навострил уши и вытянул хвост, дрожащий от волнения.
Рысь дала волю своему нраву.
Она с яростью набросилась на зверя, причинившего ей такую боль.
Но дикобраз, хрипя, взвизгивая и пытаясь свернуться в клубок, чтобы спрятать вывалившиеся из распоротого брюха внутренности, еще раз ударил хвостом.
Большая кошка снова взвыла от боли и с фырканьем отпрянула назад; нос ее, весь утыканный иглами, стал похож на подушку для булавок.
Она царапала его лапами, стараясь избавиться от этих жгучих, как огонь, стрел, тыкалась мордой в снег, терлась о ветки и прыгала вперед, назад, направо, налево, не помня себя от безумной боли и страха.
Не переставая фыркать, рысь судорожно дергала своим коротким хвостом, потом мало-помалу затихла.
Одноглазый продолжал следить за ней и вдруг вздрогнул и ощетинился: рысь с отчаянным воем взметнулась высоко в воздух и кинулась прочь, сопровождая каждый свой прыжок пронзительным визгом.
И только тогда, когда она скрылась и визги ее замерли вдали.
Одноглазый решился выйти вперед.
Он ступал с такой осторожностью, как будто весь снег был усыпан иглами, готовыми каждую минуту вонзиться в мягкие подушки на его лапах.
Дикобраз встретил появление волка яростным визгом и лязганьем зубов.
Он ухитрился кое-как свернуться, но это уже не был прежний непроницаемый клубок: порванные мускулы не повиновались ему, он был разорван почти пополам и истекал кровью.
Одноглазый хватал пастью и с наслаждением глотал окровавленный снег.
После такой закуски голод его только усилился; но он недаром пожил на свете, -- жизнь научила его осторожности.
Надо было выждать время.
Он лег на снег перед дикобразом, а тот скрежетал зубами, хрипел и тихо повизгивал.
Несколько минут спустя Одноглазый заметил, что иглы дикобраза малопомалу опускаются и по всему его телу пробегает дрожь.
Потом дрожь сразу прекратилась.