Длинные зубы лязгнули в последний раз, иглы опустились, тело обмякло и больше уже не двигалось.
Робким, боязливым движением лапы Одноглазый растянул дикобраза во всю длину и перевернул его на спину.
Все обошлось благополучно.
Дикобраз был мертв.
После внимательного осмотра волк осторожно взял свою добычу в зубы и побежал вдоль ручья, волоча ее по снегу и повернув голову в сторону, чтобы не наступать на колючие иглы.
Но вдруг он вспомнил что-то, бросил дикобраза и вернулся к куропатке.
Он не колебался ни минуты, он знал, что надо сделать: надо съесть куропатку.
И, съев ее, Одноглазый побежал туда, где лежала его добыча.
Когда он втащил свою ношу в логовище, волчица осмотрела ее, подняла голову и лизнула волка в шею.
Но сейчас же вслед за тем она легонько зарычала, отгоняя его от волчат, -- правда, на этот раз рычание было не такое уж злобное, в нем слышалось скорее извинение, чем угроза.
Инстинктивный страх перед отцом ее потомства постепенно пропадал.
Одноглазый вел себя, как и подобало волку-отцу, и не проявлял беззаконного желания сожрать малышей, произведенных ею на свет.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СЕРЫЙ ВОЛЧОНОК
Он сильно отличался от своих братьев и сестер.
Их шерсть уже принимала рыжеватый оттенок, унаследованный от матери-волчицы, а он пошел весь в Одноглазого.
Он был единственным серым волчонком во всем помете.
Он родился настоящим волком и очень напоминал отца, с той лишь разницей, что у него было два глаза, а у отца -- один.
Глаза у серого волчонка только недавно открылись, а он уже хорошо видел.
И даже когда глаза у него были еще закрыты, чувства обоняния, осязания и вкуса уже служили ему.
Он прекрасно знал своих двух братьев и двух сестер.
Он поднимал с ними неуклюжую возню, подчас уже переходившую в драку, и его горлышко начинало дрожать от хриплых звуков, предвестников рычания.
Задолго до того, как у него открылись глаза, он научился по запаху, осязанию и вкусу узнавать волчицу -- источник тепла, пищи и нежности.
И когда она своим мягким, ласкающим языком касалась его нежного тельца, он успокаивался, прижимался к ней и мирно засыпал.
Первый месяц его жизни почти весь прошел во сне; но теперь он уже хорошо видел, спал меньше и мало-помалу начинал знакомиться с миром.
Мир его был темен, хотя он не подозревал этого, так как не знал никакого другого мира.
Волчонка окружала полутьма, но глазам его не приходилось приспосабливаться к иному освещению.
Мир его был очень мал, он ограничивался стенами логовища; волчонок не имел никакого понятия о необъятности внешнего мира, и поэтому жизнь в таких тесных пределах не казалась ему тягостной.
Впрочем, он очень скоро обнаружил, что одна из стен его мира отличается от других, -- там был выход из пещеры, и оттуда шел свет.
Он обнаружил, что эта стена не похожа на другие, еще задолго до того, как у него появились мысли и осознанные желания.
Она непреодолимо влекла к себе волчонка еще в ту пору, когда он не мог видеть ее.
Свет, идущий оттуда, бил ему в сомкнутые веки, и его зрительные нервы отвечали на эти теплые искорки, вызывавшие такое приятное и вместе с тем странное ощущение.
Жизнь его тела, каждой клеточки его тела, жизнь, составляющая самую его сущность и действующая помимо его воли, рвалась к этому свету, влекла его к нему, так же как сложный химический состав растения заставляет его поворачиваться к солнцу.
Еще задолго до того, как в волчонке забрезжило сознание, он то и дело подползал к выходу из пещеры.
Сестры и братья не отставали от него.
И в эту пору их жизни никто из них не забирался в темные углы у задней стены.
Свет привлекал их к себе, как будто они были растениями; химический процесс, называющийся жизнью, требовал света; свет был необходимым условием их существования, и крохотные щенячьи тельца тянулись к нему, точно усики виноградной лозы, не размышляя, повинуясь только инстинкту.
Позднее, когда в каждом из них начала проявляться индивидуальность, когда у каждого появились желания и сознательные побуждения, тяга к свету только усилилась.
Они непрестанно ползли и тянулись к нему, и матери приходилось то и дело загонять их обратно.
Вот тут-то волчонок узнал и другие особенности своей матери, помимо ее мягкого, ласкающего языка.
Настойчиво порываясь к свету, он убедился, что у матери есть нос, которым она в наказание может отбросить его назад; затем он узнал и лапу, умевшую примять его к земле и быстрым, точно рассчитанным движением перекатить в угол.
Так он впервые испытал боль и стал избегать ее, сначала просто не подвергая себя такому риску, а потом научившись увертываться и удирать от наказания.
Это уже были сознательные поступки -- результат появившейся способности обобщать явления мира.
До сих пор он увертывался от боли бессознательно, так же бессознательно, как и лез к свету Но теперь он увертывался от нее потому, что знал, что такое боль.
Он был очень свирепым волчонком.
И такими же были его братья и сестры.
Этого и следовало ожидать.
Ведь он был хищником и происходил из рода хищников, питавшихся мясом.
Молоко, которое он сосал с первого же дня своей едва теплившейся жизни, вырабатывалось из мяса; и теперь, когда ему исполнился месяц и глаза его уже целую неделю были открыты, он тоже начал есть мясо, наполовину пережеванное волчицей для ее пяти подросших детенышей, которым теперь не хватало молока.
С каждым днем серый волчонок становился все злее и злее.
Рычание получалось у него более хриплым и громким, чем у братьев и сестер, припадки щенячьей ярости были страшнее.