И один только вид птицы, напоминавшей ему ту, что клюнула его в нос, почти неизменно приводил его в бешенство.
Но бывало и так, что волчонок не обращал внимания даже на птиц, и это случалось тогда, когда ему грозило нападение других хищников, которые так же, как он, рыскали в поисках добычи.
Волчонок не забыл ястреба и, завидев его тень, скользящую по траве, прятался подальше в кусты.
Лапы его больше не разъезжались на ходу в разные стороны, -- он уже перенял от матери ее легкую, бесшумную походку, быстрота которой была неприметна для глаза.
Что касается охоты, то удачи его кончились с первым же днем.
Семь птенцов куропатки и маленькая ласка -- вот и вся добыча волчонка.
Но жажда убивать крепла в нем день ото дня, и он лелеял мечту добраться когда-нибудь до белки, которая своей трескотней извещала всех обитателей леса о его приближении.
Но белка с такой же легкостью лазала по деревьям, с какой птицы летали по воздуху, и волчонку оставалось только одно: незаметно подкрадываться к ней, пока она была на земле.
Волчонок питал глубокое уважение к своей матери.
Она умела добывать мясо и никогда не забывала принести сыну его долю.
Больше того -- она ничего не боялась.
Волчонку не приходило в голову, что это бесстрашие -- плод опыта и знания.
Он думал, что бесстрашие есть выражение силы.
Мать была олицетворением силы; и, подрастая, он ощутил эту силу и в более резких ударах ее лапы и в том, что толчки носом, которыми мать наказывала его прежде, заменились теперь свирепыми укусами.
Это тоже внушало волчонку уважение к матери.
Она требовала от него покорности, и чем больше он подрастал, тем суровее становилось ее обращение с ним.
Снова наступил голод, и теперь волчонок уже вполне сознательно испытывал его муки.
Волчица совсем отощала в поисках пищи.
Проводя почти все время на охоте и большей частью безуспешно, она редко приходила спать в пещеру.
На этот раз голодовка была недолгая, но свирепая.
Волчонок не мог высосать ни капли молока из материнских сосков, а мяса ему уже давно не перепадало.
Прежде он охотился ради забавы, ради того удовольствия, которое доставляет охота, теперь же принялся за это по-настоящему, и все-таки ему не везло.
Но неудачи лишь способствовали развитию волчонка.
Он с еще большей старательностью изучал повадки белки и прилагал еще больше усилий к тому, чтобы подкрасться к ней незамеченным.
Он выслеживал полевых мышей и учился выкапывать их из норок, узнал много нового о дятлах и других птицах.
И вот наступило время, когда волчонок уже не забирался в кусты при виде скользящей по земле тени ястреба.
Он стал сильнее, опытнее, чувствовал в себе большую уверенность.
Кроме того, голод ожесточил его.
Теперь он садился посреди поляны на самом видном месте и ждал, когда ястреб спустится к нему.
Там, над ним, в синеве неба летала пища -- пища, которой так настойчиво требовал его желудок.
Но ястреб отказывался принять бой, и волчонок забирался в чащу, жалобно скуля от разочарования и голода.
Голод кончился.
Волчица принесла домой мясо.
Мясо было необычное, совсем не похожее на то, которое она приносила раньше.
Это был детеныш рыси, уже подросший, но не такой крупный, как волчонок.
И все мясо целиком предназначалось волчонку.
Мать уже успела утолить свой голод, хотя сын ее и не подозревал, что для этого ей понадобился весь выводок рыси.
Не подозревал он и того, какой отчаянный поступок пришлось совершить матери.
Волчонок знал только одно: молоденькая рысь с бархатистой шкуркой была мясом; и он ел это мясо, наслаждаясь каждым проглоченным куском.
Полный желудок располагает к покою, и волчонок прилег в пещере рядом с матерью и заснул.
Его разбудил ее голос.
Никогда еще волчонок не слыхал такого страшного рычания.
Возможно, за всю свою жизнь его мать никогда не рычала страшнее.
Но для такого рычания повод был, и никто не знал этого лучше, чем сама волчица.
Выводок рыси нельзя уничтожить безнаказанно.
В ярких лучах полуденного солнца волчонок увидел самку-рысь, припавшую к земле у входа в пещеру.
Шерсть у него на спине поднялась дыбом.
Ужас смотрел ему в глаза, -- он понял это, не дожидаясь подсказки инстинкта.
И если бы даже вид рыси был недостаточно грозен, то ярость, которая послышалась в ее хриплом визге, внезапно сменившем рычание; говорила сама за себя.
Жизнь, крепнущая в волчонке, словно подтолкнула его вперед. Он зарычал и храбро занял место рядом с матерью.