Все еще смеясь, они окружили волчонка, продолжавшего выть от боли и ужаса.
И вдруг он насторожился.
Индейцы тоже насторожились.
Волчонок узнал этот голос и, издав последний протяжный вопль, в котором звучало скорее торжество, чем горе, смолк и стал ждать появления матери -- своей неустрашимой, свирепой матери, которая умела сражаться с противниками, умела убивать их и никогда ни перед кем не трусила.
Волчица приближалась с громким рычанием: она услыхала крики своего детеныша и бежала к нему на помощь.
Волчица бросилась к людям. Разъяренная, готовая на все, она являла собой малоприятное зрелище, но волчонка ее спасительный гнев только обрадовал.
Он взвизгнул от счастья и кинулся ей навстречу, а люди быстро отступили на несколько шагов назад.
Волчица стала между своим детенышем и людьми.
Шерсть на ней поднялась дыбом, в горле клокотало яростное рычание, губы и нос судорожно подергивались.
И вдруг один из индейцев крикнул:
-- Кичи! В этом возгласе слышалось удивление.
Волчонок почувствовал, как мать съежилась при звуке человеческого голоса.
-- Кичи! -- снова крикнул индеец, на этот раз резко и повелительно.
И тогда волчонок увидел, как волчица, его бесстрашная мать, припала к земле, коснувшись ее брюхом, и завиляла хвостом, повизгивая и прося мира.
Волчонок ничего не понял.
Его охватил ужас.
Он снова затрепетал перед человеком.
Инстинкт говорил ему правду.
И мать подтвердила это.
Она тоже выражала покорность людям.
Человек, сказавший "Кичи", подошел к волчице.
Он положил ей руку на голову, и волчица еще ниже припала к земле.
Она не укусила его, да и не собиралась это делать.
Те четверо тоже подошли к ней, стали ощупывать и гладить ее, но она не протестовала.
Волчонок не сводил глаз с людей. Их рты издавали громкие звуки.
В этих звуках не было ничего угрожающего. Волчонок прижался к матери и решил смириться, но шерсть у него на спине все-таки стояла дыбом.
-- Что же тут удивительного? -- заговорил один из индейцев. -- Отец у нее был волк, а мать собака. Ведь брат мой привязывал ее весной на три ночи в лесу!
Значит, отец Кичи был Волк.
-- С тех пор как Кичи убежала. Серый Бобр, прошел целый год, -- сказал другой индеец.
-- И тут нет ничего удивительного. Язык Лосося, -- ответил Серый Бобр. -- Тогда был голод, и собакам не хватало мяса.
-- Она жила среди волков, -- сказал третий индеец.
-- Ты прав. Три Орла, -- усмехнулся Серый Бобр, дотронувшись до волчонка, -- и вот доказательство твоей правоты.
Почувствовав прикосновение человеческой руки, волчонок глухо зарычал, и рука отдернулась назад, готовясь ударить его.
Тогда он спрятал клыки и покорно приник к земле, а рука снова опустилась и стала Почесывать у него за ухом и гладить его по спине.
-- Вот доказательство твоей правоты, -- повторил Серый Бобр. -- Кичи -- его мать.
Но отец у него был волк.
Поэтому собачьего в нем мало, а волчьего много.
У него белые клыки, и я дам ему кличку Белый Клык.
Я сказал.
Это моя собака.
Разве Кичи не принадлежала моему брату?
И разве брат мой не умер?
Волчонок, получивший имя, лежал и слушал.
Люди продолжали говорить.
Потом Серый Бобр вынул нож из ножен, висевших у него на шее, подошел к кусту и вырезал палку.
Белый Клык наблюдал за ним.
Серый Бобр сделал на обоих концах палки по зарубке и обвязал вокруг них ремни из сыромятной кожи.
Один ремень он надел на шею Кичи, подвел ее к невысокой сосне и привязал второй ремень к дереву.
Белый Клык пошел за матерью и улегся рядом с ней.
Язык Лосося протянул к волчонку руку и опрокинул его на спину.