-- Улизнул так быстро, что и не заметили.
Пойди-ка сыщи его теперь.
-- Пропащее дело, -- ответил Генри. -- Живьем слопали.
Он, наверное, не один раз взвизгнул, когда эти дьяволы принялись его рвать.
-- Фэтти всегда был глуповат, -- сказал Билл.
-- У самого глупого пса все-таки хватит ума не идти на верную смерть.
Он оглядел остальных собак, быстро оценивая в уме достоинства каждой.
-- Эти умнее, они такой штуки не выкинут.
-- Их от костра и палкой не отгонишь, -- согласился Билл. -- Я всегда считал, что у Фэтти не все в порядке.
Таково было надгробное слово, посвященное собаке, погибшей на Северном пути, -- и оно было ничуть не скупее многих других эпитафий погибшим собакам, да, пожалуй, и людям.
ГЛАВА ВТОРАЯ. ВОЛЧИЦА
Позавтракав и уложив в сани свои скудные пожитки, Билл и Генри покинули приветливый костер и двинулись в темноту.
И тотчас же послышался вой -- дикий, заунывный вой; сквозь мрак и холод он долетал до них отовсюду.
Путники шли молча.
Рассвело в девять часов.
В полдень небо на юге порозовело -- в том месте, где выпуклость земного шара встает преградой между полуденным солнцем и страной Севера.
Но розовый отблеск быстро померк.
Серый дневной свет, сменивший его, продержался до трех часов, потом и он погас, и над пустынным безмолвным краем опустился полог арктической ночи.
Как только наступила темнота, вой, преследовавший путников и справа, и слева, и сзади, послышался ближе; по временам он раздавался так близко, что собаки не выдерживали и начинали метаться в постромках.
После одного из таких припадков панического страха, когда Билл и Генри снова привели упряжку в порядок, Билл сказал:
-- Хорошо бы они на какую-нибудь дичь напали и оставили нас в покое.
-- Да, слушать их малоприятно, -- согласился Генри.
И они замолчали до следующего привала.
Генри стоял, нагнувшись, над закипающим котелком с бобами и подкладывал туда колотый лед, когда за его спиной вдруг послышался звук удара, возглас Билла и пронзительный визг.
Он выпрямился и успел разглядеть только неясные очертания какого-то зверя, промчавшегося по снегу и скрывшегося в темноте.
Потом Генри увидел, что Билл не то с торжествующим, не то с убитым видом стоит среди собак, держа в одной руке палку, а в другой хвост вяленого лосося.
-- Половину все-таки утащил! -- крикнул он. -- Зато я всыпал ему как следует.
Слышал визг?
-- А кто это? -- спросил Генри.
-- Не разобрал.
Могу только сказать, что ноги, и пасть, и шкура у него имеются, как у всякой собаки.
-- Ручной волк, что ли?
-- Волк или не волк, только, должно быть, действительно ручной, если является прямо к кормежке и хватает рыбу.
Этой ночью, когда они сидели после ужина на ящике, покуривая трубки, круг горящих глаз сузился еще больше.
-- Хорошо бы они стадо лосей где-нибудь спугнули и оставили нас в покое, -- сказал Билл.
Его товарищ пробормотал что-то не совсем любезное, и минут двадцать они сидели молча: Генри -- уставившись на огонь, а Билл -- на круг горящих глаз, светившийся в темноте, совсем близко от костра.
-- Хорошо было бы сейчас подкатить к МакГэрри... -- снова начал Билл.
-- Да брось ты свое "хорошо бы", перестань ныть! -- не выдержал Генри. -- Изжога у тебя, вот ты и скулишь.
Выпей соды -- сразу полегчает, и мне с тобою будет веселее.
Утром Генри разбудила отчаянная брань.
Он поднялся на локте и увидел, что Билл стоит среди собак у разгорающегося костра и с искаженным от бешенства лицом яростно размахивает руками.
-- Эй! -- крикнул Генри. -- Что случилось?
-- Фрог убежал, -- услышал он в ответ.
-- Быть не может!
-- Говорю тебе, убежал.
Генри выскочил из-под одеяла и кинулся к собакам.
Внимательно пересчитав их, он присоединил свой голос к проклятиям, которые его товарищ посылал по адресу всесильной Северной глуши, лишившей их еще одной собаки.
-- Фрог был самый сильный во всей упряжке, -- закончил свою речь Билл.
-- И ведь смышленый! -- прибавил Генри.
Такова была вторая эпитафия за эти два дня.