Это стало для Скотта делом принципа, делом совести.
Он чувствовал, что люди остались в долгу перед Белым Клыком и долг этот надо выплатить, -- и поэтому он старался проявлять к Белому Клыку как можно больше нежности.
Он взял себе за правило ежедневно и подолгу ласкать и гладить его.
На первых порах эта ласка вызывала у Белого Клыка одни лишь подозрения и враждебность, но мало-помалу он начал находить в ней удовольствие.
И все-таки от одной своей привычки Белый Клык никак не мог отучиться: как только рука человека касалась его, он начинал рычать и не умолкал до тех пор, пока Скотт не отходил.
Но в этом рычании появились новые нотки.
Посторонний не расслышал бы их, для него рычание Белого Клыка оставалось по-прежнему выражением первобытной дикости, от которой у человека кровь стынет в жилах.
С той дальней поры, когда Белый Клык жил с матерью в пещере и первые приступы ярости овладевали им, его горло огрубело от рычания, и он уже не мог выразить свои чувства по-иному.
Тем не менее чуткое ухо Скотта различало в этом свирепом реве новые нотки, которые только одному ему чуть слышно говорили о том, что собака испытывает удовольствие.
Время шло, и любовь, возникшая из склонности, все крепла и крепла.
Белый Клык сам начал чувствовать это, хотя и бессознательно.
Любовь давала знать о себе ощущением пустоты, которая настойчиво, жадно требовала заполнения.
Любовь принесла с собой боль и тревогу, которые утихали только от прикосновения руки нового бога.
В эти минуты любовь становилась радостью -- необузданной радостью, пронизывающей все существо Белого Клыка.
Но стоило богу уйти, как боль и тревога возвращались и Белого Клыка снова охватывало ощущение пустоты, ощущение голода, властно требующего утоления.
Белый Клык понемногу находил самого себя.
Несмотря на свои зрелые годы, несмотря на жесткость формы, в которую он был отлит жизнью, в характере его возникали все новые и новые черты.
В нем зарождались непривычные чувства и побуждения.
Теперь Белый Клык вел себя совершенно по-другому.
Прежде он ненавидел неудобства и боль и всячески старался избегать их.
Теперь все стало иначе: ради нового бога Белый Клык часто терпел неудобства и боль.
Так, например, по утрам, вместо того чтобы бродить в поисках пищи или лежать где-нибудь в укромном уголке, он проводил целые часы на холодном крыльце, ожидая появления Скотта.
Поздно вечером, когда тот возвращался домой, Белый Клык оставлял теплую нору, вырытую в сугробе, ради того, чтобы почувствовать прикосновение дружеской руки, услышать приветливые слова.
Он забывал о еде -- даже о еде, -- лишь бы побыть около бога, получить от него ласку или отправиться вместе с ним в город.
И вот склонность уступила место любви.
Любовь затронула в нем такие глубины, куда никогда не проникала склонность.
За любовь Белый Клык платил любовью.
Он обрел божество, лучезарное божество, в присутствии которого он расцветал, как растение под лучами солнца.
Белый Клык не умел проявлять свои чувства.
Он был уже немолод и слишком суров для этого.
Постоянное одиночество выработало в нем сдержанность.
Его угрюмый нрав был результатом долголетнего опыта.
Он не умел лаять и уже не мог научиться приветствовать своего бога лаем.
Он никогда не лез ему на глаза, не суетился и не прыгал, чтоб доказать свою любовь, никогда не кидался навстречу, а ждал в сторонке, -- но ждал всегда.
Любовь эта граничила с немым, молчаливым обожанием.
Только глаза, следившие за каждым движением хозяина, выдавали чувства Белого Клыка.
Когда же хозяин смотрел на него и заговаривал с ним, он смущался, не зная, как выразить любовь, завладевшую всем его существом.
Белый Клык начинал приспосабливаться к новой жизни.
Так он понял, что собак хозяина трогать нельзя.
Но его властный характер заявлял о себе; и собакам пришлось убедиться на деле в превосходстве своего нового вожака.
Признав его власть над собой, они уже не доставляли ему хлопот.
Стоило Белому Клыку появиться среди стаи, как собаки уступали ему дорогу и покорялись его воле.
Точно так же он привык и к Мэтту, как к собственности хозяина.
Уидон Скотт сам очень редко кормил Белого Клыка, эта обязанность возлагалась на Мэтта, -- и Белый Клык понял, что пища, которую он ест, принадлежит хозяину, поручившему Мэтту заботиться о нем.
Тот же самый Мэтт попробовал как-то запрячь его в нарты вместе с другими собаками.
Но эта попытка потерпела неудачу, и Белый Клык покорился только тогда, когда Уидон Скотт сам надел на него упряжь и сам сел в нарты.
Он понял: хозяин хочет, чтобы Мэтт правил им так же, как и другими собаками.
У клондайкских нарт, в отличие от саней, на которых ездят на Маккензи, есть полозья.
Способ запряжки здесь тоже совсем другой.
Собаки бегут гуськом в двойных постромках, а не расходятся веером.