И здесь, на Клондайке, вожак действительно вожак.
На первое место ставят самую понятливую и самую сильную собаку, которой боится и слушается вся упряжка.
Как и следовало ожидать. Белый Клык вскоре занял это место.
После многих хлопот Мэтт понял, что на меньшее тот не согласится.
Белый Клык сам выбрал себе это место, и Мэтт, не стесняясь в выражениях, подтвердил правильность его выбора после первой же пробы.
Бегая целый день в упряжке, Белый Клык не забывал и о том, что ночью надо сторожить хозяйское добро.
Таким образом, он верой и правдой служил Скотту, и у того во всей упряжке не было более ценной собаки, чем Белый Клык.
-- Если уж вы разрешите мне высказать свое мнение, -- заговорил как-то Мэтт, -- то доложу вам, что с вашей стороны было очень умно дать за эту собаку полтораста долларов.
Ловко вы провели Красавчика Смита, уж не говоря о том, что и по физиономии ему съездили.
Серые глаза Уидона Скотта снова загорелись гневом, и он сердито пробормотал:
"Мерзавец!"
Поздней весной Белого Клыка постигло большое горе: внезапно, без всякого предупреждения, хозяин исчез.
Собственно говоря, предупреждение было, но Белый Клык не имел опыта в таких делах и не знал, чего надо ждать от человека, который укладывает свои вещи в чемоданы.
Впоследствии он вспомнил, что укладывание вещей предшествовало отъезду хозяина, но тогда у него не зародилось ни малейшего подозрения.
Вечером Белый Клык, как всегда, ждал его прихода.
В полночь поднялся ветер; он укрылся от холода за хижиной и лежал там, прислушиваясь сквозь дремоту, не раздадутся ли знакомые шаги.
Но в два часа ночи беспокойство выгнало его из-за хижины, он свернулся клубком на холодном крыльце и стал ждать дальше.
Хозяин не приходил.
Утром дверь отворилась, и на крыльцо вышел Мэтт.
Белый Клык тоскливо посмотрел на погонщика: у него не было другого способа спросить о том, что ему так хотелось знать.
Дни шли за днями, а хозяин не появлялся.
Белый Клык, не знавший до сих пор, что такое болезнь, заболел.
Он был плох, настолько плох, что Мэтту пришлось в конце концов взять его в хижину.
Кроме того, в своем письме к хозяину Мэтт приписал несколько строк о Белом Клыке.
Получив письмо в Серкле, Уидон Скотт прочел следующее:
"Проклятый волк отказывается работать.
Ничего не ест.
Совсем приуныл.
Собаки не дают ему проходу.
Хочет знать, куда вы девались, а я не умею растолковать ему.
Боюсь, как бы не сдох".
Мэтт писал правду.
Белый Клык затосковал, перестал есть, не отбивался от налетавших на него собак.
Он лежал в комнате на полу около печки, потеряв всякий интерес к еде, к Мэтту, ко всему на свете.
Мэтт пробовал говорить с ним ласково, пробовал кричать -- ничего не действовало: Белый Клык поднимал на него потускневшие глаза, а потом снова ронял голову на передние лапы.
Но однажды вечером, когда Мэтт сидел за столом и читал, шепотом бормоча слова и шевеля губами, внимание его привлекло тихое повизгивание Белого Клыка.
Белый Клык встал с места, навострил уши, глядя на дверь, и внимательно прислушивался.
Минутой позже Мэтт услышал шаги.
Дверь отворилась, и вошел Уидон Скотт.
Они поздоровались.
Потом Скотт огляделся по сторонам.
-- А где волк? -- спросил он и увидел его.
Белый Клык стоял около печки. Он не бросился вперед, как это сделала бы всякая другая собака, а стоял и смотрел на своего хозяина.
-- Черт возьми! -- воскликнул Мэтт. -- Да он хвостом виляет!
Уидон Скотт вышел на середину комнаты и подозвал Белого Клыка к себе.
Белый Клык не прыгнул к нему навстречу, но сейчас же подошел на зов.
Движения его сковывала застенчивость, но в глазах появилось какое-то новое, необычное выражение: чувство глубокой любви засветилось в них.
-- На меня, небось, ни разу так не взглянул, пока вас не было, -- сказал Мэтт.
Но Уидон Скотт ничего не слышал.
Присев на корточки перед Белым Клыком, он ласкал его -- почесывал ему за ушами, гладил шею и плечи, нежно похлопывал по спине.