Все было понятно.
Красавчик Смит припустил во весь дух.
А хозяин гладил Белого Клыка и говорил:
-- Хотел увести тебя, да?
А ты не позволил?
Так, так, значит, просчитался этот молодчик!
-- Он, небось, подумал, что на него вся преисподняя кинулась, -- ухмыльнулся Мэтт.
А Белый Клык продолжал рычать; но мало-помалу шерсть у него на спине улеглась, и мягкая нотка, совсем было потонувшая в этом злобном рычании, становилась все слышнее и слышнее.
* ЧАСТЬ ПЯТАЯ *
ГЛАВА ПЕРВАЯ. В ДАЛЬНИЙ ПУТЬ
Лето носилось в воздухе.
Белый Клык почувствовал беду еще задолго до того, как она дала знать о своем приближении.
Весть о грядущей перемене какими-то неведомыми путями дошла до него.
Предчувствие зародилось в нем по вине богов, хотя он и не отдавал себе отчета в том, как и почему это случилось.
Сами того не подозревая, боги выдали свои намерения собаке, и она уже не покидала крыльца хижины и, не входя в комнату, знала, что люди что-то затевают.
-- Послушайте-ка! -- сказал как-то за ужином погонщик.
Уидон Скотт прислушался.
Из-за двери доносилось тихое тревожное поскуливание, похожее скорее на сдерживаемый плач.
Потом стало слышно, как Белый Клык обнюхивает дверь, желая убедиться в том, что бог его все еще тут, а не исчез таинственным образом, как в прошлый раз.
-- Чует, в чем дело, -- сказал погонщик.
Уидон Скотт почти умоляюще взглянул на Мэтта, но слова его не соответствовали выражению глаз.
-- На кой черт мне волк в Калифорнии? -- спросил он.
-- Вот и я то же самое говорю, -- ответил Мэтт. -- На кой черт вам волк в Калифорнии?
Но эти слова не удовлетворили Уидона Скотта; ему показалось, что Мэтт осуждает его.
-- Наши собаки с ним не справятся, -- продолжал Скотт. -- Он их всех перегрызет.
И если даже я не разорюсь окончательно на одни штрафы, полиция все равно отберет его у меня и разделается с ним по-своему.
-- Настоящий бандит, что и говорить! -- подтвердил погонщик.
Уидон Скотт недоверчиво взглянул на него.
-- Нет, это невозможно, -- сказал он решительно.
-- Конечно, невозможно, -- согласился Мэтт. -- Да вам придется специального человека к нему приставить.
Все колебания Скотта исчезли.
Он радостно кивнул.
В наступившей тишине стало слышно, как Белый Клык тихо поскуливает, словно сдерживая плач, и обнюхивает дверь.
-- А все-таки здорово он к вам привязался, -- сказал Мэтт.
Хозяин вдруг вскипел:
-- Да ну вас к черту, Мэтт!
Я сам знаю, что делать.
-- Я не спорю, только...
-- Что "только"? -- оборвал его Скотт.
-- Только... -- тихо начал погонщик, но вдруг осмелел и не стал скрывать, что сердится: -- Чего вы так взъерошились?
Глядя на вас, можно подумать, что вы так-таки и не знаете, что делать.
Минуту Уидон Скотт боролся с самим собой, а потом сказал уже гораздо более мягким тоном:
-- Вы правы, Мэтт.
Я сам не знаю, что делать. В том-то вся и беда... -- И, помолчав, добавил: -- Да нет, было бы чистейшим безумием взять собаку с собой.
-- Я с вами совершенно согласен, -- ответил Мэтт, но его слова и на этот раз не удовлетворили хозяина.
-- Каким образом он догадывается, что вы уезжаете, вот чего я не могу понять! -- как ни в чем не бывало продолжал Мэтт.
-- Я и сам этого не понимаю, -- ответил Скотт, грустно покачав головой.
А потом наступил день, когда в открытую дверь хижины Белый Клык увидел, как хозяин укладывает вещи в тот самый проклятый чемодан.
Хозяин и Мэтт то и дело уходили и приходили, и мирная жизнь хижины была нарушена.
У Белого Клыка не осталось никаких сомнений.