Он уже давно чуял беду, а теперь понял, что ему грозит: бог снова готовится к бегству.
Уж если он не взял его с собой в первый раз, то, очевидно, не возьмет и теперь.
Этой ночью Белый Клык поднял вой -- протяжный волчий вой.
Белый Клык выл, подняв морду к безучастным звездам, и изливал им свое горе так же, как в детстве, когда, прибежав из Северной глуши, он не нашел поселка и увидел только кучку мусора на том месте, где стоял прежде вигвам Серого Бобра.
В хижине только что легли спать.
-- Он опять перестал есть, -- сказал со своей койки Мэтт.
Уидон Скотт пробормотал что-то и заворочался под одеялом.
-- В тот раз тосковал, а уж теперь, наверное, сдохнет.
Одеяло на другой койке опять пришло в движение.
-- Да замолчите вы! -- крикнул в темноте Скотт. -- Заладили одно, как старая баба!
-- Совершенно справедливо, -- ответил погонщик, и у Скотта не было твердой уверенности, что тот не подсмеивается над ним втихомолку.
На следующий день беспокойство и страх Белого Клыка только усилились.
Он следовал за хозяином по пятам, а когда Скотт заходил в хижину, торчал на крыльце.
В открытую дверь ему были видны вещи, разложенные на полу.
К чемодану прибавились два больших саквояжа и ящик.
Мэтт складывал одеяла и меховую одежду хозяина в брезентовый мешок.
Белый Клык заскулил, глядя на эти приготовления.
Вскоре у хижины появились два индейца.
Белый Клык внимательно следил, как они взвалили вещи на плечи и спустились с холма вслед за Мэттом, который нес чемодан и брезентовый мешок.
Вскоре Мэтт вернулся.
Хозяин вышел на крыльцо и позвал Белого Клыка в хижину.
-- Эх ты, бедняга! -- ласково сказал он, почесывая ему за ухом и гладя по спине. -- Уезжаю, старина.
Тебя в такую даль с собой не возьмешь.
Ну, порычи на прощанье, порычи, порычи как следует.
Но Белый Клык отказывался рычать.
Вместо этого он бросил на хозяина грустный, пытливый взгляд и спрятал голову у него под мышкой.
-- Гудок! -- крикнул Мэтт.
С Юкона донесся резкий вой пароходной сирены.
-- Кончайте прощаться!
Да не забудьте захлопнуть переднюю дверь!
Я выйду через заднюю.
Поторапливайтесь!
Обе двери захлопнулись одновременно, и Скотт подождал на крыльце, пока Мэтт выйдет из-за угла хижины.
За дверью слышалось тихое повизгиванье, похожее на плач.
Потом Белый Клык стал глубоко, всей грудью втягивать воздух, уткнувшись носом в порог.
-- Берегите его, Мэтт, -- говорил Скотт, когда они спускались с холма. -- Напишите мне, как ему тут живется.
-- Обязательно, -- ответил погонщик. -- Стойте!..
Слышите?
Он остановился.
Белый Клык выл, как воют собаки над трупом хозяина.
Глубокое горе звучало в этом вое, переходившем то в душераздирающий плач, то в жалобные стоны, то опять взлетавшем вверх в новом порыве отчаяния.
Пароход "Аврора" первый в этом году отправлялся из Клондайка, и палубы его были забиты пассажирами. Тут толпились люди, которым повезло в погоне за золотом, люди, которых золотая лихорадка разорила, -- и все они стремились уехать из этой страны, так же как в свое время стремились попасть сюда.
Стоя около сходней. Скотт прощался с Мэттом.
Погонщик уже хотел сойти на берег, как вдруг глаза его уставились на что-то в глубине палубы, и он не ответил на рукопожатие Скотта.
Тот обернулся: Белый Клык сидел в нескольких шагах от них и тоскливо смотрел на своего хозяина.
Мэтт чертыхнулся вполголоса.
Скотт смотрел на собаку в полном недоумении.
-- Вы заперли переднюю дверь?
Скотт кивнул головой и спросил:
-- А вы заднюю?