-- Конечно, запер! -- горячо ответил Мэтт.
Белый Клык с заискивающим видом прижал уши, но продолжал сидеть в сторонке, не пытаясь подойти к ним.
-- Придется увести его с собой.
Мэтт сделал два шага по направлению к Белому Клыку; тот метнулся в сторону.
Погонщик бросился за ним, но Белый Клык проскользнул между ногами пассажиров.
Увертываясь, шныряя из стороны в сторону, он бегал по палубе и не давался Мэтту.
Но стоило хозяину заговорить, как Белый Клык покорно подошел к нему.
-- Сколько времени кормил его, а он меня теперь и близко не подпускает! -- обиженно пробормотал погонщик. -- А вы хоть бы раз покормили с того первого дня!
Убейте меня -- не знаю, как он догадался, что хозяин -- вы.
Скотт, гладивший Белого Клыка, вдруг нагнулся и показал на свежие порезы на его морде и глубокую рану между глазами.
Мэтт провел рукой ему по брюху.
-- А про окно-то мы с вами забыли!
Глядите, все брюхо изрезано.
Должно быть, разбил стекло и выскочил.
Но Уидон Скотт не слушал, он быстро обдумывал что-то.
"Аврора" дала последний гудок.
Провожающие торопливо сходили на берег.
Мэтт снял платок с шеи и хотел взять Белого Клыка на привязь.
Скотт схватил его за руку.
-- Прощайте, Мэтт!
Прощайте, дружище! Вам, пожалуй, не придется писать мне про волка...
Я... я...
-- Что? -- вскрикнул погонщик. -- Неужели вы...
-- Вот именно.
Спрячьте свой платок.
Я вам сам про него напишу.
Мэтт задержался на сходнях.
-- Он не перенесет климата!
Вам придется стричь его в жару!
Сходни втащили на палубу, и "Аврора" отвалила от берега.
Уидон Скотт помахал Мэтту на прощанье и повернулся к Белому Клыку, стоявшему рядом с ним.
-- Ну, теперь рычи, негодяй, рычи, -- сказал он, глядя "на доверчиво прильнувшего к его ногам Белого Клыка и почесывая ему за ушами.
ГЛАВА ВТОРАЯ. НА ЮГЕ
Белый Клык сошел с парохода в Сан-Франциско.
Он был потрясен.
Представление о могуществе всегда соединялось у него с представлением о божестве.
И никогда еще белые люди не казались ему такими чудодеями, как сейчас, когда он шел по скользким тротуарам Сан-Франциско.
Вместо знакомых бревенчатых хижин по сторонам высились громадные здания.
Улицы были полны всякого рода опасностей -- колясок, карет, автомобилей, рослых лошадей, впряженных в огромные фургоны, -- а среди них двигались страшные трамваи, непрестанно грозя Белому Клыку пронзительным звоном и дребезгом, напоминавшим визг рыси, с которой ему приходилось встречаться в северных лесах.
Все вокруг говорило о могуществе.
За всем этим чувствовалось присутствие властного человека, утвердившего свое господство над миром вещей.
Белый Клык был ошеломлен и подавлен этим зрелищем.
Ему стало страшно.
Сознание собственного ничтожества охватило гордую, полную сил собаку, как будто она снова превратилась в щенка, прибежавшего из Северной глуши к поселку Серого Бобра.
А сколько богов здесь было!
От них у Белого Клыка рябило в глазах.
Уличный грохот оглушал его, он терялся от непрерывного потока и мелькания вещей.
Он чувствовал, как никогда, свою зависимость от хозяина и шел за ним по пятам, стараясь не упускать его из виду.
Город пронесся кошмаром, но воспоминание о нем долгое время преследовало Белого Клыка во сне.
В тот же день хозяин посадил его на цепь в угол багажного вагона, среди груды чемоданов и сундуков.