-- Взять их! -- сказал он Белому Клыку.
Белый Клык не поверил собственным ушам.
Он посмотрел на хозяина, посмотрел на собак.
Потом еще раз бросил на хозяина вопросительный и тревожный взгляд.
Тот кивнул головой.
-- Возьми их, старик!
Задай им как следует!
Белый Клык отбросил все колебания.
Он повернулся и молча кинулся на врагов.
Те не отступили.
Началась свалка. Собаки лаяли, рычали, лязгали зубами.
Вставшая столбом пыль заслонила поле битвы.
Но через несколько минут две собаки уже бились на дороге в предсмертных судорогах, а третья бросилась наутек.
Она перепрыгнула канаву, проскочила сквозь изгородь и убежала в поле.
Белый Клык мчался за ней совершенно бесшумно, как настоящий волк, не уступая волку и в быстроте, и на середине поля настиг и прикончил ее.
Это тройное убийство положило конец его неладам с чужими собаками.
Слух о происшествии разнесся по всей долине, и люди стали следить за тем, чтобы их собаки не приставали к бойцовому волку.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ГОЛОС КРОВИ
Месяцы шли один за другим.
Еды на Юге было вдоволь, работы от Белого Клыка не требовали, и он вошел в тело, благоденствовал и был счастлив.
Юг стал для Белого Клыка не только географической точкой -- он жил на Юге жизни.
Человеческая ласка согревала его, как солнце, и он расцветал, словно растение, посаженное в добрую почву.
И все-таки между Белым Клыком и собаками чувствовалась какая-то разница.
Он знал все законы даже лучше своих собратьев, которым не приходилось жить в других условиях, и соблюдал их с большей точностью, -- и тем не менее свирепость не изменяла ему, как будто Северная глушь все еще держала его в своей власти, как будто волк, живший в нем, только задремал на время.
Белый Клык не дружил с собаками.
Он всегда был одиночкой и намеревался держаться в стороне от своих собратьев и впредь.
С первых лет своей жизни, омраченных враждой с Лип-Липом и со всей сворой щенков, и за те месяцы, которые ему пришлось провести у Красавчика Смита, Белый Клык возненавидел собак.
Жизнь его уклонилась от нормального течения, и он сблизился с человеком, отдалившись от своих сородичей.
Кроме того, на Юге собаки относились к Белому Клыку с большой подозрительностью: он будил в них инстинктивный страх перед Северной глушью, и они встречали его лаем и рычанием, в котором слышалась ненависть.
Он же, со своей стороны, понял, что кусать их совсем необязательно.
Оскаленные клыки и злобно вздрагивающие губы действовали безошибочно и останавливали почти любую разъяренную собаку.
Но жизнь послала Белому Клыку испытание, и этим испытанием была Колли.
Она не давала ему ни минуты покоя.
Закон не обладал для нее такой же непреложной силой, как для Белого Клыка, и Колли противилась всем попыткам хозяина заставить их подружиться.
Ее злобное, истеричное рычание неотвязно преследовало Белого Клыка: Колли не могла простить ему историю с курами и была твердо уверена в преступности всех его намерений.
Она находила вину там, где ее еще и не было.
Она отравляла Белому Клыку существование, следуя за ним по пятам, как полисмен, и стоило ему только бросить любопытный взгляд на голубя или курицу, как овчарка поднимала яростный, негодующий лай.
Излюбленный способ Белого Клыка отделаться от нее заключался в том, что он ложился на землю, опускал голову на передние лапы и притворялся спящим.
В таких случаях она всегда терялась и сразу умолкала.
За исключением неприятностей с Колли, все остальное шло гладко.
Белый Клык научился сдерживать себя, твердо усвоил законы.
В характере его появились положительность, спокойствие, философское терпение.
Среда перестала быть враждебной ему.
Предчувствия опасности, угрозы боли и смерти как не бывало.
Малопомалу исчез и ужас перед неизвестным, подстерегавшим его раньше на каждом шагу.
Жизнь стала спокойной и легкой.
Она текла ровно, не омрачаемая ни страхами, ни враждой.
Ему не хватало снега, но сам он не понимал этого.
"Как затянулось лето!" -- подумал бы, вероятно. Белый Клык, если бы мог так подумать. Потребность в снеге была смутная, бессознательная.
Точно так же в летние дни, когда солнце жгло безжалостно, он испытывал легкие приступы тоски по Северу.