Из окна торчал длинный шест с привязанным к нему пучком зелени - знак того, что в гостинице продаются спиртные напитки.
Когда Аллейн подошел ближе, он увидел, что дом сложен из неотесанных бревен и внутри мерцает свет, пробивающийся наружу сквозь все щели и скважины.
Крыша соломенная, убогая; но в странном контрасте с ней под карнизом тянулись деревянные, роскошно расписанные щиты с геральдическими стропилами и перевязями и андреевскими крестами, а также всевозможными геральдическими девизами.
У двери была привязана лошадь, багровые отблески ярко озаряли ее темную голову и терпеливые глаза, а корпус терялся в тени.
Аллейн приостановился на проезжей дороге, раздумывая, как ему быть.
Он знал, что до Минстеда, где жил его брат, остается еще несколько миль.
С другой стороны, он не видел брата с детства, а в слухах о нем было мало утешительного.
Заявиться к нему и просить пристанища в столь поздний час, - едва ли удачное начало. Не лучше ли переночевать здесь, в этой гостинице, и отправиться в Минстед завтра утром.
Если брат примет его - что ж, очень хорошо.
Он пробудет у него некоторое время и постарается быть ему полезным.
Если же, наоборот, сердце брата ожесточено против Аллейна, - ему останется только продолжать свой путь и найти наилучшее применение своему мастерству рисовальщика и писца.
А через год он сможет вернуться в монастырь, ибо такова была последняя воля его отца.
Сначала монастырское воспитание, потом, когда ему исполнится двадцать лет, год жизни в миру, затем свободный выбор между миром и монастырем - таков странный путь, намеченный для него отцом.
Но как бы там ни было, иного выхода не существовало. И если уж надо подружиться с братом, то лучше подождать до утра и тогда постучаться к нему.
Сколоченная из досок дверь была приоткрыта, но когда Аллейн приблизился к ней, изнутри донесся столь громкий гомон голосов и взрывы грубого хохота, что юноша в нерешительности остановился на пороге.
Собрав все свое мужество и сказав себе, что место это общественное и он имеет такое же право войти сюда, как и всякий другой, Аллейн распахнул дверь и вошел.
Хотя этот осенний вечер был сравнительно теплым, на широком открытом очаге трещала, стреляя искрами, огромная груда дров, причем отдельные клубы дыма уходили в примитивную трубу, но большая часть валила прямо в комнату, и дым стоял стеной, так что человек, вошедший снаружи, едва мог продохнуть.
На очаге кипел и булькал огромный котел, распространяя вкусный, манящий запах.
Вокруг него сидело человек десять - двенадцать самых разных возрастов и сословий. Когда Аллейн вошел, они встретили его такими криками, что он остановился, вглядываясь в них сквозь пелену дыма и недоумевая, что могла означать столь бурная встреча.
- Тост!
Тост! - вопил какой-то малый грубого вида в рваной куртке.
- Еще раз все выпьем меду или эля за счет последнего гостя!
- Таков уж закон "Пестрого кобчика", - орал другой.
- Эй, сюда, госпожа Элиза!
Новый гость пришел, а нет ни глотка для всей компании.
- Все, что прикажете, господа, я подам все, что прикажете, - ответила хозяйка, суетливо вбегая в комнату с охапкой кожаных кружек в руках.
- Чего же вам подать?
Пива для лесных братьев, меду для певца, водки для жестянщика и вина для остальных?
Таков здесь старинный обычай, молодой господин.
Так принято в "Пестром кобчике" вот уже много лет, компания пьет за здоровье последнего гостя.
Вы не откажетесь выполнить этот обычай?
- Что ж, добрая госпожа, - отозвался Аллейн, - я бы не нарушил обычая вашего дома, но должен признаться: мой кошелек весьма тощ.
Если двух пенсов хватит, я буду очень рад выполнить то, что от меня требуется!
- Заявлено прямо и сказано смело, мой неопытный монашек, - проревел чей-то бас, и на плечо Аллейна легла тяжелая рука.
Подняв глаза, он увидел подле себя своего недавнего сотоварища по монастырю, отступника Хордла Джона.
- Клянусь колючкой с распятия в Гластонбери! Плохие времена пришли для Болье, - сказал тот.
- Только и было мужчин в их стенах, что ты да я, и в один день они избавились от обоих. Я ведь наблюдал за тобой, юноша, и знаю, что хоть лицо у тебя и ребячье, а из тебя может выйти настоящий мужчина.
Конечно, есть еще аббат.
Правда, я недолюбливаю его, а он меня, но кровь у него в жилах горячая.
И теперь среди оставшихся он единственный мужчина.
Прочие, что это такое?
- Праведные люди, - ответил Аллейн строго.
- Праведные люди?
Праведные кочерыжки!
Праведные стручки бобовые!
Какое у них дело? Только прозябать, да жрать, да жиреть.
Если это называть праведностью, так и кабаны в этом лесу годятся для святцев!
Ты думаешь, ради такой жизни даны мне крепкие руки да широкие плечи или тебе твоя голова?
В мире есть немало работенки, а сидя за каменными стенами ее не сделаешь.
- Зачем же ты тогда пошел к монахам? - спросил Аллейн.